Книга Болевой порог, страница 59 – Ольга Вечная

— Я нажал. Персонал занят, наверное, - отвечает коротко. Строго на последнее предложение.

— Попробую сама. - Присаживаюсь медленно, стараясь не делать резких движений. Тру виски, выравниваю дыхание. Поглаживаю забинтованное предплечье. Ноет.

Он тоже плавно присаживается. Мрачно пялимся друг на друга в полумраке. Я торжествую, что он хотя бы больше не лыбится.

— И знаешь что? Я не стану ругать себя за эту вспышку слабости в твоем присутствии. Я хотела быть гордой. Не получается. Да и пофигу! Плевать, что ты думаешь. И если у тебя есть хотя бы зачатки совести, пусть она поможет тебе сделать выводы.

Вместо ответа он поднимается. О-о-о нет. Переборщила?

Прижимает руку к ребрам и замирает, страдальчески морщится, а потом, покряхтев, делает несколько шагов в мою сторону.

— Не подходи, - шепчу, отшатнувшись. - Я буду кусаться.

— Соня, мне тридцать лет, - говорит сквозь зубы. Хочется надеяться, что сжимает их от боли. - У меня есть профессия, свой бизнес и действительно недурная жизнь. Логично, что я не буду ее портить ради новых пакостей тебе. Давай разделим наше прошлое и настоящее. В настоящем я не стану ломать твои линейки, я хочу помочь тебе посетить уборную.

— Верить тебе сложно.

— Мне симпатична твоя дочь, и я не хочу, чтобы ты умерла, - прищуривается.

Авария. Он меня оттащил, это правда. Я бы на его месте отпрянула влево, подальше от столкновения. Любой бы так поступил. Он был в состоянии аффекта или просто не сообразил? Пожалел Лизу?

— Блять. Клянусь: ощущение, будто легкое прошило костью.

— Может, так и есть?

— Не хочется лишать тебя надежды, но мне тоже делали рентген. Давай руку, помогу.

Пауза.

— Никто не придет. У нас и так бокс с отдельным санузлом. У ночной смены есть дела поважнее.

— Меня мутит.

— Переживу, - флегматично, с нотками легкого раздражения парирует. - Я совершенно серьёзен. Ты даже не представляешь, сколько раз я видел рвоту. В основном, правда, у детей. И нет, она была спровоцирована не моим появлением, хотя тебе и сложно сейчас поверить в это.

— Морев, просто заткнись, - качаю головой, - и верни телефон.

Он вновь протягивает руку:

— Я начинал в детской инфекционке. После палат с кишечными расстройствами меня вообще сложно чем-то впечатлить. Ну же, попробуешь удивить меня, Софи?

— Да пошел ты.

Заговаривает зубы. Накушался, видимо, правды. Ладно. Пусть так. Помедлив, все же пробую опереться на его ладонь.

— Правильно. Если обмочишься в постели - замерзнешь. Подозреваю, простыни нам не скоро поменяют. Да и лучше не давать мне новый повод для шуток.

Я каменею, но он совершенно серьёзен, в голосе нет ни тени сарказма, ни яда, ни даже смеха. И ещё в нем больше нет кое-чего важного. Отрицания моих слов. Пусть Морев не на коленях. Но и не смеётся больше.

Я встаю, и мы начинаем долгий путь до двери в стене.

— Морев, кто на кого опирается, не позорься, - бормочу я.

— Ты бы знала, как болит грудина.

— Ты же мужик, возьми себя в руки.

— Аж яйца сводит.

— Как это может быть связано, я не понимаю.

— Я тоже.

— Ненавижу тебя всей своей нутрянкой.

— А я тебя вот нет. Хоть ты и напоминаешь мне о том самом периоде.

Он открывает дверь, и я юркаю в крошечный, но вполне приличный санузел. Закрываюсь на замочек.

Бледная такая. Приближаюсь к небольшому зеркалу над раковиной. Капилляры в глазах полопались, но это не те оттенки розового, которые хочется видеть на лице. Бедная Лиза, перепугается.