Книга Болевой порог, страница 60 – Ольга Вечная

Умываюсь, пользуясь одной здоровой рукой. Не слишком удобно, но главное, что ноги целы, дошла я сама. Смачиваю уголок полотенца и протираю от остатков крови шею, ключицы. На ребрах синяки от ремня. Ещё раз проверив мобильник, убеждаюсь, что от Лизы нет вестей, Мария Петровна отписалась, что они накупались, посмотрели мультфильм и отправились спать. Морев полайкал эти сообщения.

Баба Галя на даче, она не станет переживать, что я не ночую дома. Бедный Артем, написал пять сообщений и оставил два пропущенных. Инга взволнована, но она искренне надеется, что я затусила с прорабом.

Почему-то Ольга Андреевна спрашивает, как дела. Я приглашала ее на концерт, как поклонницу «Последнего автобуса», но та в последний момент отказалась.

Морев ждет, прислонившись спиной к стене.

Обратно идем так же медленно и молча. Он не оправдывается.

Я же, будто снова побывав в том времени, долго ерзаю на кровати и никак не могу успокоиться. Всё ещё потряхивает от разговора, от аварии, от того, как легко все это снова вылезло наружу. Слезы текут сами собой. Пока он вдруг не окликает:

— Соня?

— Что тебе?

Пауза.

— Что я ещё сделал?

Захар

Эксперимент 5. Люди готовы терпеть боль ради бесполезной информации. Лишь бы избежать неопределенности

В какой-то момент начинает светать.

Я бросаю взгляд на телефон - почти четыре, значит, мы проговорили всю ночь. Долгую и муторную, наполненную самой разной физической болью и словами, неприятными по смыслу и лечащими звучанием. Бред какой-то. Абсолютно нездоровая ситуация.

Если быть точным, говорила в основном Соня. Но обвинить ее одну будет неправильным, едва девушка замолкала, я подстегивал:

— Что ещё?

— Расскажи ещё.

Тонкие трещины на потолке соединяются в причудливый узор, похожий на паутину. От недосыпа, боли в спине и грудине, а также застилающей мир, словно тлеющей тряпкой, мигрени - сознание воспаляется. Я размышляю о том, как же сильно мы с Соней запутались в собственной паутине.

Сплошной мазохизм и издевательства.

Ей явно тяжело дался этот разговор. Соня говорила так, словно одновременно хотела продолжать и оказаться где-то в другом месте, желательно за сотню километров отсюда. Путалась в паутине. А может, это все мои больные фантазии?

Одно могу сказать наверняка - слушать было паскудно. Осознавать. Пытаться чувствовать.

Господи. Она действительно думала, что воняет.

Она реально боялась говорить с людьми.

Она до сих пор перестирывает вещи.

Черт.

Мои детские воспоминания давно стерлись и были вытеснены колоссальным количеством новых, ярких и куда более волнующих.

И все последние часы Соня, словно крючком, вытягивала их из темных закоулков памяти, из-под земли - на свет. И самое паршивое, что они прекрасно вытягивались. Спустя столько лет сохранились будто в капсулах. Она говорила, а я вновь погружался в моменты, о которых не вспоминал годами. Только уже как зритель, взрослый человек, наблюдающий за действиями детей, за одного из которых несу ответственность.

Максимально херово.

И все же мы это делали, потому что ей надо было сказать, а мне - вспомнить. И чем паршивее становилось, тем сильнее я жаждал продолжения. Самоистязание без шансов на облегчение. Мучитель и жертва в странной, нерушимой связке, несущей боль, слезы и опустошение.