Книга Болевой порог, страница 63 – Ольга Вечная

Она кивает с энтузиазмом, потом хмурится и спрашивает, понизив голос:

— А что надо делать?

— Обнимать ее. - Смотрю девочке в глаза. - И говорить, что ты ее любишь.

Лиза заливисто хихикает:

— Я это и так каждый день делаю!

А потом серьёзнеет. Уголки губ медленно опускаются.

— Тебя я тоже обниму. У тебя же нет детей, и о тебе никто не заботится. Мне не жалко.

Лиза немедленно приводит угрозу в исполнение: тянется и ложится мне на грудь. А я настолько не готов к столь обескураживающей теплоте, что на миг деревенею. Просто замираю, замешкавшись, вместо того, чтобы сразу отстранить.

Естественно, именно в этот момент в палату возвращается Соня.

И я окончательно теряю веру в собственную удачу.

Софи

Морев резко вскидывает руки, демонстрируя самым очевидным образом, что не держит моего ребёнка силком. При этом на его конопатой физиономии считывается такая искренняя досада, что клокочущая внутри злость слегка... теряет концентрацию.

А потом и Лиза восклицает:

— Мама! Мамочка моя!

Подпрыгивает несколько раз от радости, и мое сердце наполняется любовью и нежностью.

Перед тем как полностью переключиться на дочь, я мимоходом отмечаю, что лицо Морева во время прыжков Лизы сначала перекашивается, а потом и вовсе зеленеет, можно предположить, что от боли. Лиза срывается с места и несется обниматься.

Она грациозная девочка, но со сломанными ребрами дела пока не имела. Я интуитивно напрягаюсь, чтобы вступиться за ребёнка - она не специально его тревожила и наказания не заслуживает! Но каким-то чудом Морев удерживается от замечания. И я, наконец, сосредотачиваюсь на своем сокровище.

— Калачик, ты как здесь очутилась? Ты с папой пришла?

Наобнимавшись, мы присаживаемся на мою койку.

— С бабой Машей. Она сказала, что нужно привезти тебе документы и вкусняшки. Я не знала, что ты лежишь в палате с Захаром, мы бы и ему привезли. - Она понижает голос: - Мама, можно мы угостим Захара шоколадкой? Он плачет.

Я поднимаю взгляд - правый глаз Морева раскраснелся и кожа вокруг припухла. На контрасте с нормальным левым это выглядит максимально по-идиотски. Сам он уже почти отошел от крепких объятий Лизы и недовольно щурится в потолок.

— У него голова болит, ежик. - И меняя тон на равнодушный: - Что, так болит?

— Все в порядке, - мужественно смахивает со щеки очередную скупую слезу.

Наверное, ему и правда хреново. Что ещё может довести садиста до слез, если не собственная головушка? Я достаю телефон и делаю памятный снимок. Он вздрагивает:

— Кого ты фотографируешь?

Решаю не отвечать, и тем самым вынуждаю его повернуться ко мне, после чего делаю ещё одну фотографию и быстро переключаюсь на дочку. Смотрит Морев явно недобро. А я и так за эту ночь излишне освоилась: провоцирую раз за разом, пользуясь безнаказанностью. Он пострадал сильнее, и я отдаю себе отчет, что издеваюсь над слабым. Но вкусив это запретное, почти физическое наслаждение - возможность говорить ему правду - не могу остановиться.

Предплечье кошмарно ныло с самого утра, но на обходе мне сделали настолько великолепный укол, что неприятные ощущения словно рукой сняло. Морева тоже укололи, прости господи, в ягодицу, я, конечно, не смотрела. Но судя по бледной кислой физиономии, чудо-лекарство действует только на хороших людей, к которым он явно не относится.