Книга Развод по правилам и без, страница 33 – Лана Ривера

— Мам.

Я оборачиваюсь.

Алина смотрит на меня. Не с вызовом — вот что я замечаю в первую очередь. Без той острой, готовой к бою настороженности, с которой она приходила в последние дни. Просто смотрит.

— Папа сказал, что ты ходила к юристу.

— Да, — говорю я. — Я ходила.

— Он сказал, что подал на то, чтобы я жила с ним. Что это уже решено.

— Это не решено, — говорю я. Спокойно, потому что внутри уже нет сил на другие интонации. — Суд ещё ничего не решил. Я работаю с юристом. Мы будем защищать наши права. Твои и мои.

Она молчит. Потом говорит:

— Я не хочу жить с папой.

Это звучит просто. Без драмы, без слёз — просто как факт, который она произносит вслух, может быть, впервые. Я смотрю на неё и чувствую, как горло сжимается.

— Я знаю, — говорю я. — Я слышала тебя.

— Он будет злиться.

— Это его дело.

Она опускает взгляд на учебник. Листает страницу, не читая.

— Ты правда не уйдёшь из квартиры? — Голос — тихий, почти детский. Не пятнадцатилетний. Младше.

Я отхожу от плиты. Сажусь напротив — на то же место, где сидела утром после его визита, где сидела ещё тысячу раз. Смотрю на неё.

— Нет, — говорю я. — Я не уйду. Я буду здесь. Я буду биться за тебя. Это единственное, в чём я точно уверена прямо сейчас.

Она смотрит на меня. Долго. И что-то в её лице — не расслабляется, но меняется. Как будто она ждала именно этих слов и не знала, что ждёт.

— Ладно, — говорит она наконец. И снова смотрит в учебник.

Чайник щёлкает. Я встаю, наливаю кипяток в её остывшую кружку, ставлю обратно перед ней. Она не говорит спасибо, но берёт.

Я делаю себе кофе. Сажусь рядом, не напротив, а сбоку. Она двигает учебник чуть в сторону — тот самый, который до этого момента лежал между нами как баррикада, а теперь просто лежит как книга — и я слышу, как она медленно выдыхает. Тихо, почти беззвучно. Как выдыхают, когда долго держали что-то и наконец можно отпустить. Мы сидим в тишине. Не враждебной. Просто тихой.

Это не примирение. Это ещё не разговор. Но это что-то. Я замечаю, что сижу прямо — не сгорбившись, не вжавшись в спинку стула. Просто сижу. И смотрю на дочь, а не в стол.

Вероника пишет в восемь вечера: «Как ты?»

Я пишу в ответ: «Характеристику на меня написал Никита. Для суда. По опеке».

Три секунды тишины. Потом:

«Сволочь».

Потом:

«Я знаю, что делать. Дай мне до завтра».

Я не спрашиваю, что именно. Просто пишу: «Ладно».

Кладу телефон. Смотрю на кухню — на пятно над раковиной, на кружку Алины, на собственные руки, которые лежат на столе и не дрожат. Впервые за несколько дней — не дрожат.

В соседней комнате у Алины тихо играет музыка. Что-то без слов, просто фортепиано. Я не знаю, кто это, — она никогда не говорила. Но я слышу.

В одиннадцать ночи, когда Алина уже давно легла, а я всё ещё сижу с открытым ноутбуком и смотрю на пустой экран программы для чертежей, телефон вибрирует.

Я смотрю на экран. Ожидаю Наталью, Веронику, кого угодно.

Александр.

Одно сообщение.

«Анна. Я думал о нашем разговоре сегодня. Я понимаю, что у вас сейчас непростое время. Я не хочу быть ещё одним человеком, который усложняет вам жизнь. Но я хочу, чтобы вы знали: предложение остаётся в силе. И не только рабочее».

Я читаю это дважды.

Потом откладываю телефон. Смотрю в окно — на чёрное, влажное стекло, на блики от фонарей. Снова дождь. Или всё тот же, который так и не закончился с той ночи в ресторане.