Книга Развод по правилам и без, страница 40 – Лана Ривера

Чайник щёлкает. Я встаю, наливаю воду в кружки, возвращаюсь. Делаю это медленно, потому что мне нужна минута.

— Катя рискует, — говорю я.

— Знает. Она подписала показания добровольно. — Вероника берёт кружку. — Говорит, что давно хотела уйти. Говорит, устала.

Я думаю о Кате — маленькой, юркой, в вечном строгом костюме. О том, как она смотрела на меня в коридоре с тем особым взглядом — сочувствующим, тут же спрятанным. Она знала. Она, наверное, знала всё с самого начала.

— Ладно, — говорю я. — Передай Наталье.

— Уже. — Вероника отпивает чай и смотрит на меня поверх кружки. — Аня.

— Что?

— Как ты?

Это простой вопрос, который она задаёт мне уже две недели, и я каждый раз отвечаю «нормально» или «справляюсь». Но сегодня утром что-то сдвинулось — не улучшилось, не ухудшилось, просто сдвинулось, как сдвигается мебель, когда меняешь планировку.

— Я написала ему ответ, — говорю я.

Вероника не спрашивает, кому. Она ждёт.

— Александру. — Я смотрю на свои руки. — Он написал мне вчера ночью. Про предложение. Ты помнишь, я говорила.

— Помню. Ты ответила?

— Утром. — Я поднимаю взгляд. — Я написала, что готова рассмотреть прямой контракт. После того как выйду из студии.

Вероника молчит секунду.

— Только рабочий контракт?

— Вероника.

— Я просто уточняю.

— Только рабочий, — говорю я. — Пока.

Она улыбается — коротко, без торжества.

— Ладно, — говорит она. — Это правильно.

Алина возвращается из школы в половине четвёртого. Я слышу, как она снимает кеды у двери — долго, с лязгом, как снимают, когда не торопятся. Потом тишина. Потом — её голос:

— Мам, ты дома?

— На кухне.

Она входит. В рюкзаке, в форме, с одной расплетённой косой — вторая ещё держится. Я замечаю это — две косы утром, одна сейчас — и не говорю ничего. Некоторые вещи не стоят слов.

Она садится за стол, вытаскивает из рюкзака телефон, тетрадь, пенал. Раскладывает перед собой, как будто обозначает территорию.

— Биологию написала? — спрашиваю я.

— Наверное. Ещё не знаю.

Я ставлю перед ней тарелку с бутербродами — она не просила, но я сделала, пока варила себе кофе. Она смотрит на тарелку, потом берёт бутерброд. Ест, не глядя на меня.

— Мам, — говорит она через минуту.

— Да?

— Папа звонил.

Я жду.

— Он сказал, что хочет, чтобы я переехала к нему. — Пауза. — На следующей неделе.

Воздух в кухне становится гуще. Я беру кружку, делаю глоток. Смотрю на дочь.

— Что ты ему ответила?

— Что мне надо подумать. — Она смотрит в тетрадь, и я вижу, как её пальцы мнут уголок страницы. — Он сказал, что квартира у него больше. Что у меня будет своя комната с нормальным ремонтом. — Пауза. — Что с тобой сейчас нестабильно.

Слово «нестабильно» она произносит так — немного чужо, как чужое слово, которое повторяют, не зная, своё ли оно.

— Алин, — говорю я.

Она поднимает взгляд.

— Я не буду говорить тебе, что думать о папе. Ты его дочь, и это не изменится. Но «нестабильно» — это его слово, не твоё. Ты сама видишь, как я живу?

Она смотрит на меня долго. Изучает — внимательно, как смотрят, когда пытаются понять, можно ли верить.

— Ты сегодня умытая, — говорит она наконец. — И на тебе нормальная одежда. — Небольшая пауза. — И бутерброды.

— Бутерброды — высший признак стабильности, — говорю я.

Она смотрит ещё секунду. Потом — первый раз за две недели — чуть улыбается. Не широко. Только уголком рта.