Книга Пепел золотой птицы, страница 113 – Анастасия Логинова

Егорка кивнул уже более осмысленно. Поверил.

— Такую же фамилию хочешь? Везучую? – спросил тогда Кошкин главное.

— Хочу!.. – эхом отозвался Егорка.

Детские глаза распахнулись шире – но Егорка будто и сам боялся еще поверить. И Кошкин не вполне верил, что решился. Но взял мальчика за худенькие плечи и поглядел уже серьезно, без шуток:

— Жить ко мне в Петербург поедешь? Насовсем?

— Вдвоем?! – недослушав, только и спросил Егорка.

И тотчас закивал – привстал на кровати, готовый, кажется, хоть сейчас ехать с ним куда угодно.

* * *

Уже с рассветом, смирившись, что Кошкин ложиться больше не собирается, Афанасий помог ему кое-как привести себя в порядок, одеться да побриться. В столовой его дожидался с завтраком Платон Алексеевич, и Кошкину не хотелось представать перед ним в непотребном виде.

— Ну уж напугали вы нас всех, Степан Егорыч… – глядя пристально, ища признаки хвори, мрачно проговорил Шувалов, едва увиделись.

Кошкин же с удивлением обнаружил, что Платону Алексеевичу как будто лучше. Намного лучше. И на «вы» его снова начал называть, и в столовую эту граф спустился впервые со дня пребывания здесь Кошкина. Да и пил нынче не лекарства, а кофе, и заедал яйцом «всмятку», как он любил еще в Петербурге.

Прогнозов делать, однако, Кошкин опасался: землистая бледность да лихорадочный болезненный румянец с лица графа никуда не делись.

— Я уж подумал, вперед меня на тот свет собрались… – Шувалов даже шутил в обычной своей манере. – Что произошло там, у монастыря, помните? Да вы не тушуйтесь – садитесь, кофе стынет.

Показывать слабости свои перед этим человеком Кошкин всегда опасался… но стоять и правда было трудно. Да и проголодался он, что было, наверное, хорошим признаком. Кошкин сел и принялся за нехитрый завтрак.

— Помню выстрел, – стал рассказывать он, раз уж граф сам спросил. – Думаю, это было охотничье ружье. И сомневаюсь, что это случайность. Помню, как лошадь понесла, и как упал в воду. Раскатову тоже помню, Светлану Дмитриевну.

Произнес он последнее буднично и ровно. И даже выдержал немалую паузу да отпил кофе, прежде чем поглядеть, как на то отреагировал Платон Алексеевич.

Но граф умел держать лицо ничуть не хуже и тоже делано безразлично помешивал кофе.

— Она ведь была здесь? – спросил тогда Кошкин, не выдержав.

— Была, – нехотя согласился Шувалов, не потрудившись объяснить больше ничего.

— Весьма удивлен, что вы ее впустили, – хмыкнул Кошкин. – Быть может она даже рассказала вам, как очутилась в монастыре? Ведь это не совпадение, что она здесь, под Тверью. Не бывает таких совпадений.

— Совпадения бывают и похлестче, Степан Егорыч, – Шувалов продолжал оставаться невозмутимым. – До моих лет если доживете – узнаете. Про монастырь я и сам бы хотел знать, но не такие мы со Светланою Дмитриевной добрые друзья, чтобы по душам разговаривать. Но под Тверью она и впрямь не просто так очутилась.

Кофе в обеих чашках остывал, завтрак лежал нетронутым. Кошкин по опыту знал, что граф Шувалов, если и пускался в длинные разговоры, то любил делать это, прохаживаясь по комнате, или же стоя лицом к окну. Но теперь граф и сидел-то с трудом, а оттого ему, наверное, еще труднее давались эти признания.

И все-таки граф говорил:

— Я ведь виноват перед нею, перед Светланой Дмитриевной. Сами знаете за что. Я вас-то, Степан Егорыч, стыдил да поддевал, но уж не думайте, будто в собственном глазу бревна не замечаю. В жизни своей грешил я немало… рассказать стыдно, а вспомнить приятно. И делов натворил таких, что… Муж-то ее первый, Павел Раскатов, Павлушка… сын он мне. Незаконный. – Глянул на Кошкина хмуро: – Вы знали?