Онлайн книга «Пепел золотой птицы»
|
* * * Ближе к полудню сказалось все-таки нездоровье, Кошкин ослаб и согласился прилечь. А проснулся аккурат к приезду доктора Сапожникова. Тот как будто совершенно искреннее обрадовался, что застал его в сознании и на ногах. Осмотрел, ощупал кости; развернув лицом к свету, долго и внимательно рассматривал что-то в глубине глаз да бормотал слова на латыни. Диагнозом поставил перелом четвертого и пятого ребер, многочисленные ушибы и некое «contusio cerebri11[11]». Настоятельно советовал покой и постельный режим в ближайшие пару дней хотя бы. А после якобы непременно нужно обратиться к врачам – да не в Зубцове, а лучше в Петербурге. Впрочем, было заметно, что говорил все это Сергей Федорович больше для проформы, прекрасно понимая, что Кошкин его не послушается. С доктором приехал священник, отец Михаил. И Кошкин даже сам припомнил его имя, поскольку Сапожников уже знакомил их в первый его день пребывания в Зубцове. Кошкин тогда порадовался за свою память и лишь больше убедился, что мозг его прекрасно функционирует и ни в каком особенном покое не нуждается: — Видать, много у меня еще дел осталось, рано на тот свет, – всерьез усмехнулся он Сапожникову. – И отлеживаться нет времени. — А ведь гордыня – великий грех, – встряв в разговор, вместо доктора отозвался на то батюшка Михаил и вполне серьезно, – вы не Господь Бог, Степан Егорыч, а простой человек, как и любой другой. Смертный. Кошкин вновь хмыкнул, потому как звучало последнее практически угрозой. Но батюшка продолжал оставаться серьезным: — Много-то на себя не берите. И за весь род людской ответственность нечего нести… Уж не знаю, что за дела у вас, но сдается мне, что не так они велики, и что найдутся другие, кто заняться ими может. Да хоть бы приятель ваш, Воробьев Кирилл Андреевич. В Зубцов-то ради вас наверняка и приехал. И так уж за вас переживал – ни в какую верить не хотел, насколько все серьезно. О том, что Воробьев здесь, в городе, Кошкин услышал впервые. И удивился тому факту немало. Поскольку прекрасно помнил, что в письме своем Воробьеву, написанном в тот самый день, когда обнаружился цианид в лекарствах Шувалова, он лишь расспрашивал об университетском его приятеле Сапожникове. И, как ни хотелось бы Кошкину видеть Воробьева здесь (ох химик, он бы и правда здорово помог с ядом), но письмо было тщательно проверено, чтобы намеков на то не оставить даже случайно. И все же он приехал. Даже намеренная оговорка, что Александра Васильевна тоже в городе, не помешала. Как бы там ни было, Кошкин надеялся увидеться с Воробьевым в ближайшие дни. Но прежде следовало навестить Татьяну Тарнавскую. Знала она или нет, кого он найдет в монастыре под именем Фотинии? И, если знала, то наверняка и догадывается и о том, кто и зачем сделал тот выстрел… * * * Батюшка уехал к вечеру, а Сапожников с Кошкиным остались переночевать в графском доме. Сапожников в обычной своей манере не разделял ничьих оптимистичных взглядов и здоровьем Платона Алексеевича был озабочен ничуть не меньше, чем прежде. Да и Кошкин был еще слаб и попросту боялся, что не выдержит дороги, да лишится сознания – вот смеху-то будет… А может, и слова батюшки возымели эффект. Как бы там ни было, наутро он и правда чувствовал себя куда лучше. Позавтракали наскоро и пустились в дорогу. |