Книга Пепел золотой птицы, страница 117 – Анастасия Логинова

Егорка чуть не увязался с ними: отпускать Кошкина одного не хотел ни в какую. Отвлечь удалось разве что просьбой провести время с Шуваловым, потому как скоро им уезжать в Петербург и придется прощаться.

— Дядя Степан, так мы в Петербурге-то вдвоем разве жить станем? – удивился тогда Егорка. – А граф не с нами?

Кошкин не удержался от смешка. Граф с ними… дитя малое. Все-то в его мире легко, просто и само собой разумеется.

— Нет, брат, граф не с нами. В Петербурге с матушкой моею познакомлю – она бабушкой, стало быть, тебе будет. С сестрицей моей – с ней подружитесь быстро, уверен, только за нею глаз да глаз нужен, это учти. А жить станем вдвоем. Пока что. Жены-то у меня нет, и других детей тоже.

Егорка слушал и кивал совершенно осмысленно. Кошкин подумал, что иной шестилетний мальчишка и половины бы не понял из того, что он говорит – но Егорка и впрямь особенный.

— Жена появится – так положено, – всерьез рассудил он. – Хоть бы и та – ну, которая с глазищами зелеными. Она добрая и красивая. Я ее в шахматы пообещал выучить…

— Вы уж простите, Степан Егорович, я при Светлане Дмитриевне, должно быть, лишнее сказал… язык мой – враг мой, – произнес Сапожников уже в дороге, улучив момент.

Ехали в открытом экипаже, одолженном у Шувалова, и коляской правил сам Кошкин, рассчитывая, что воспользуется ею и позже. Чувствовал он себя и правда куда лучше, чем вчера.

Покаяния доктора он пропустил мимо ушей: что с них теперь толку? Но тот явно не умел хоть минуту провести в тишине и продолжил, приняв его молчание за приглашение к беседе:

— Я ведь не знал, кто Светлана Дмитриевна вам… да и теперь не знаю. Я лишь искренне об Александре Васильевне озаботился: вспомнил, как вы говорили тогда на балу у Тарнавских, на балконе, и предположил, что ей следует знать, что вы при смерти.

Кошкин на сей раз все же смерил его холодным взглядом да спросил:

— Вы сами тот разговор на балконе слышали, или передал кто?

— Сам… – сознался доктор. – Мы с Оленькой у окна стояли, что на балкон выходило. Она и слова Настасьи Кирилловны слышала о Татьяне, о том, что сестра ее любимая – самозванка якобы. Очень зла была, что Настасья Кирилловна сплетничает… хотела пойти к ней да пристыдить, да я упросил не ссориться. А тут вы… Мы не нарочно вас подслушивали. Ей-богу, случайно вышло.

— Верю, что случайно. Я ведь и сам – совершенно случайно – однажды застал ваше с Ольгой Ивановной свидание… ночью, в дождь, на конюшне у Тарнавских, кажется. Вы уж меня за то простите.

Нет, сказано это было не из мести и даже не из желания поддеть. Кошкин лишь вполне разумно опасался, что Сергей Федорович в обычной своей легкомысленной манере сболтнет об их с Соболевой разговоре, о ее нелепых признаниях кому-то еще. И ладно они со Светланой – но за репутацию в обществе Александры Васильевны он и правда переживал. Надеялся, что хоть шантаж сей заставит доктора помалкивать.

Но Сапожников отреагировал странно. Не смутился, не разозлился – а побледнел, что лист бумаги. Вытаращив в ужасе глаза, спросил без голоса:

— Вы видели Ольгу с кем-то на конюшне?..

Кошкин чертыхнулся и почувствовал теперь уж себя распоследним сплетником. В предположениях своих он, кажется, ошибся.

Нет, сам Кошкин никого не видел: это Егорка пересказал, что стал невольным свидетелем полюбовной встречи неких мужчины да женщины на конюшне спустя пару дней после бала. Лиц он не видел, а единственным услышанным именем было «Тата». Так они называли кого-то третьего, утверждая, что «Тата ничего не расскажет, поскольку у нее самой рыльце в пуху». Егорка запомнил дословно. Оттого Кошкин и предположил, что дама эта равна по положению хозяйке дома, Татьяне Ивановне – Тате. И что, скорее всего, это ее сестра.