Книга Своенравная Жена тайного советника, страница 1 – Таисия Шатская

Особняк на Фонтанке достался Лавру Дмитриевичу Верскому на его двадцать первый день рождения, в конце апреля, когда лёд уже сошёл с рек и каналов. Отец прислал бумаги с курьером, не явившись лично, что было вполне в его духе. Письмо было кратким, почти деловым: дескать, завещание составлено и после его князя Северского смерти, Лавр получит земли, за вычетом вдовьей доли, титул и две первые буквы отцовской фамилии, что были отъяты у него при рождении, как у бастарда. Пока же он дарует признанному сыну малый особняк семьи, и пусть тот распоряжается им по своему усмотрению. Лавр прочёл письмо, сложил, убрал в ящик стола, не посчитав нужным ответить. Это тоже было вполне в его духе.

Теперь в гостиной первого этажа сидели трое: Серёжа Корф, длинный и лопоухий, с неизменной табакеркой в руках, Антон Мещеряков, пивший вино с видом человека, мыслящего о судьбах мира, не меньше, и сам Лавр. Он сбросил раздражающий парик с темноволосой головы и сидел в кресле у окна, расстегнув воротник рубашки, без сюртука. За окном темнело. Фонари на набережной Фонтанки покачивались под порывами ветра.

— Слышал, — сказал Корф, засовывая очередную порцию табака в свой крупный мясистый нос, — Борецкий говорит, что отец твой ожидал благодарственного визита. Уже три недели ожидает.

— Пусть ждёт.

— Лавр, — Мещеряков отставил бокал, — это всё же особняк. Не перчатки.

— Не поверишь, друг мой, но я заметил. — Лавр не повернул головы от окна. — Ему шестнадцать лет не было дела, ни до меня, ни до моей матушки. Мне же теперь нет дела до него.

— Тогда зачем взял особняк? — спросил Корф без насмешки, просто так.

Лавр помолчал.

— Потому что он мне должен, — сказал он наконец. — И потому что мать моя последние годы жила в двух комнатах над чужой прачечной. — Он наконец обернулся. — Этого достаточно?

Корф кивнул, не стал развивать. Мещеряков долил себе вина.

Должен. Слово было точным и холодным, а точность Лавр Дмитриевич предпочитал всему прочему. Не «признал», не «раскаялся», не «предложил руку примирения» — всё это звучало бы фальшиво, и отец, видимо, это понимал, потому тоже не употреблял подобных слов в письме. Между ними существовал молчаливый договор, лишённый теплоты: старый князь Северский получал наследника и продолжателя дара, Лавр получал имя и имущество. Оба делали вид, что это вполне справедливый обмен.

Лавр не был уверен, что это так. Но кресло было удобным, а особняк теплым, крепким, и располагался недалеко от университета. А ещё он умел терпеть несправедливость, когда то было ему выгодно.

— Кстати, — сказал Мещеряков, — Стоянов говорят ожидает появления на свет первенца, со дня на день.

Лавр недобро покосился на друга и залпом осушил свой бокал.

Михаил Стоянов, блестящий, кудрявый, с манерами человека, который никогда не сомневался в собственном праве. Первый по успеваемости на первом курсе, первый на втором, пока Лавр не вышел вперёд на третьем. Возможно, именно этого Стоянов так и не простил, потому что привык быть первым и не умел проигрывать. Он и раньше посмеивался над неуклюжим бастардом, но делал это изредка, лениво, почти нехотя. Теперь же вражда стала привычной, почти ритуальной: каждое сказанное друг другу слово было острым, как бритва, и всегда целило в самое больное место противника.