Книга Сто мелодий из бутылки, страница 105 – Сания Шавалиева

Как всех учителей, хоронили Галину Леонидовну всей Верхней Губахой. «Ох-хо-хо, – бухтели соседки. – Только трёхкомнатную получили, радовалась, что Сергей приедет на новый адрес. На днях в универмаге за шторами стояли. Последний кусок забрала, повезло». А через месяц соседи обсуждали уже его отца: «Не успел жену похоронить, а уже бабу привёл. Да и кого? С тремя взял. Мал мала меньше!»

Сергей к новой матери не сделал ни шага. Остался жить в прежней однокомнатной квартире. Быстро сошёлся с Гульназ. Началось всё безобидно, по-соседки, с хлеба, соли, рубля до получки, продолжилось дущевными песнями и рождением двух дочерей.

Гульназ его немного любила – незлобливый был и добродушный. После смерти матери он как бы от жизни в отказ пошёл, и от такого равнодушия образовалась в нём аллергия на злость и невежество. Словно не живёт, а фильтрует события на доброе и недоброе. На положительное реагирует голубыми глазами и улыбается прозрачными губами. Отрицательное заливает чем придётся: медициной, парфюмерией, домашним. А однажды Гульназ нашла Сергея в ванной с петлёй на шее. Закопав его, запила профессионально: с затяжными загулами, беспробудными гулянками.

В тот день, когда Ася ждала Гульназ с Юлькой из школы, Сергей вогнал Асю в краску простым вопросом:

— Нецелованная, небось?

— Тебе какое дело?

— Хочешь, научу?

— Ты же старый! – искренне отреагировала Ася.

— Какой же я старый? Мне двадцать один.

— В армии был, значит, старый, молодые все до армии.

Дальше разговор не клеился. Ася отмалчивалась. Было обидно, что он смеялся над ней, как над глупой девочкой. А ведь большинство девчонок в классе тоже так считали, как она.

Июль, 2008

Вот о такой ерунде думала Ася, когда они с дядей Геной пытались что-то втолковать Гульназ. Она гостям уже не рада, всем телом показывает недовольство, пытается приподняться. Но посылать не торопится – надо, чтобы кой-какой порядок в доме навели. Пол блестит от осколков, при каждом шаге шуршит. Самой не справиться.

Пока Ася веником махала, дядя Гена обрисовал ситуацию с полем, а под конец задал вопрос в лоб: «Твои дела? Иль дружков твоих?» Гульназ ничего не ответила, только немного оживилась, глазами блеснула, от обвинений отказалась. На правах хозяйки потребовала забодяжить фуфырик и всем видом дала понять, что без возлияния к дальнейшим беседам не расположена. Все втроём друг на друга дулись. Ася подметала, дядя Гена выносил мусор, собирал коробки, поднимал мебель. Гульназ ждала, руководила, подсказывала. На самом деле у всех в голове была путаница. Странно. Вроде втроём в доме, а пусто, как в перевернутой фляге. Только под веником шелестит стекло, водопадом уходит из совка в ведро.

— Ты давай здесь заканчивай, я пойду попробую вызвать такси. Какой тут у вас адрес?

— На деревню дедушке, – приторно улыбнулась Гульназ.

— Грубишь?

— Пропади ты пропадом!

Дядя Гена в сердцах махнул рукой, вышел на улицу.

Асе стало неуютно.

— Чего ты так на него взьелась?

— Всё из-за него. Из-за его денег.

— Не поняла.

— Знаешь, я в своей жизни хорошо порезвилась. А чё? По приколу замуж вышла. Вечером с работы пришла, мамка мне про принца давай заливать, чуть не захлебнулась в «кисельнобереговом» трёпе. Короче, пообещала ангела – ручки-лютики, ножкипрутики, голова в одуванчиках. Я готовилась, перед зеркалом глазки дрессировала. Чуть не окосела. Другого способа замуж выйти не видела. Родители, как старообрядцы, свирепы, только на работу пускали да за водой к колонке. А на швейке где ж принца найдёшь? А я к тому времени от вершков до корешков к замужеству уже созрела. Титьки – два бидона молока, ляжки в дверь не пролазят, истома пластает, аж кровать мокрая. Девки на работе свои ночные эпизоды пересказывают, у меня ноги судорогой сводит. Девкам жалуюсь, а они, хамло наглое, гогочут, лекарство предлагают: руку от локтя качают, в морду кулаком мне тычут. А тут и мать про сватов брешет. Ох, как я этому обрадовалась! Помню, отец ваш был в сером костюме, кирзовые сапоги блестят, словно не по земле шёл, а по воздуху плыл, мать в плиссированном платье, зелёной кофте, капронках, туфли лаковые. За спинами жених маячит. Ни черта не видать, только макушка пузырится. Я стыдливо глазки туплю, сама тупею. Выбору нет, мечтаю, чтобы этот взял. Зашли они в дом, Сашку напротив меня за стол посадили. Я ж, когда его увидела, вся задрожала, глазки загорелись. Не помню, чего говорили, спрашивали. То и это отвечала, а сама в небесах порхала, песни нежные слушала, какие-то невозможные картинки рисовала. Мамка прынцу-жениху пыталась угодить… чуть что, вскакивает: то хлеб тащит, то рюмочку наполняет. Мне тоже дали испробовать… понятно, проверяют, уговаривают, настаивают. Не-не-не. Отказываться стала. А они: давай, давай. Ну, раз просите, нате вам! Пригубила – чуть в обморок не грохнулась. Реально противно! Чёрт, куда всё делось?