Книга Сто мелодий из бутылки, страница 71 – Сания Шавалиева

— Ну что, нашли улицу Герцена?

Ренат стоял за забором в глубине двора. И только теперь Ася обратила внимание на этот дом, самый большой и ухоженный. Тяжёлые деревянные ворота, в щербинах и трещинах, тропинка путаной нитью тянется от дома к сараю, бане, дровянику. Как вязаной кофтой, забор окутан плющом, в порезанных автомобильных шинах томятся цветы, на верёвках бельё, трава скошена вокруг дома большим кругом, в воздухе висит запах жареной картошки, настолько роскошный, что заставляет желудок стонать. Всё аккуратно и уютно, ещё с тех, советских времен. Сколько таких дворов существует в городах и сёлах? До сих пор местами сохранились островки дружеского добрососедства, где вся жизнь на виду, любой может зайти без предупреждения? Крошечный стол молниеносно накрывался для чаепития. В магазинах пусто, а на столе – мёд, сметана, блины. Соседка забежит за мукой – и уже сидит на узкой табуретке, макает кусок сахара в кипяток. Уже забудет, зачем пришла, и всё болтают и болтают. И никак не наговорятся, не наслушаются, не насмотрятся друг на друга. Свадьбы справлялись всей улицей, хоронили всем посёлком, а на выручку шли всей страной.

Ренат подошёл к забору ближе.

— Нашли, спрашиваю, улицу?

— Улицу нашли, теперь такси потеряли, – пожаловался дядя Гена, – не видели белый «Ниссан»?

— Белый нет. А вот серая после вас проезжала. Я думал, за вами.

— А здесь можно будет у кого-нибудь переночевать, если вдруг такси не найдём?

— Можно, наверное. Но к себе не приглашаю, боюсь мать одну оставить с гостями. Но здесь ещё три двора есть, напротив к соседке можете попроситься, за бутылку пустит. К Егору можно, вон его дом с бюстами великих. В конце улицы – Николай, но он, кажется, только что уехал бомбить.

— Бомбить? – уточнил дядя Гена.

— Таксовать. А так у нас три раза в день автобус ходит. Через два часа будет.

— Зачем сюда ходит автобус? – удивилась Ася.

— Ну дак. И тут люди живут. Раньше чаще ходили, теперь два рейса убрали.

— Как они сюда заезжают, если тут дороги нет?

Ренат посмотрел на Асю как на дуру.

— Так они и не заезжают, останавливаются на трассе, а дальше в Кизел.

— Так это только три рейса в Кизел?! Как? Раньше туда автобусы каждые полчаса ходили.

Ася сразу вспомнила тётю Машу, кондуктора с кизеловского автобуса. Она была неотъемлемой частью маршрута. Сидела спиной к окну, у задней двери. Грудь широкая, на ней, как на полке, лежит кожаная сумка с квадратным металлическим зевом, внутри валики билетов, концы язычками выведены наружу. Получив денежку, пересчитывала, не глядя распределяла по карманам кондукторской сумки: мелочь – в наружный, купюры – во внутренний, затем отрывала билет: двадцать копеек – красный штамп, зелёный – пятнадцать, синий – десять, чёрный – пять. У Аси всегда синий. До первой остановки, где начинается Верхняя Губаха, – десять копеек, до второй, где заканчивается, – пятнадцать. Удобнее за пятнадцать, но, чтобы сэкономить, всегда выходила на первой, оттуда поднималась, проходила мимо детского сада, универмага. Однажды решила схитрить, будто задумалась и пропустила остановку. «В следующий раз отдашь», – улыбнулась тётя Маша. «Ага, разбежалась!» – мысленно ответила Ася. Тётя Маша, будто услышав, предупредила: «Не отдашь, отца спрошу или у матери заберу». Ася тогда чуть не взорвалась от стыда. Даже не думала, что тётя Маша знала её родителей. Хотя понятно, что тётя Маша с ними знакома: с отцом работала в одном гараже, а кафе матери находилось рядом с конечной остановкой, небось, каждый день в буфете покупала материны пирожки. Тётю Машу уважали, старались с ней не ссориться. Она возвышалась над пассажирами на своём кондукторском сиденье, в кольчуге вязаного жилета, уже седая, а глаза – с длинными ресницами, с цепким взглядом. Они всегда видели, сколько людей зашло, вышло. Тётя Маша знала практически всех в лицо, маршрут следования, историю жизни.