Книга Алсу и Человек в черном, страница 74 – Сания Шавалиева

— Это место для Лены.

— Серой Шейки? — Парфенов дернул плечами, словно его укусил комар. — Давай сегодня прогуляемся?

— А Лена?..

— Что? — искренне удивился он. — Намекаешь, что мы с ней вась-вась. Так вот, для особо непонятливых, я не люблю скромных, которым ничего не интересно, молчат где-нибудь сзади, тихорятся, чтобы не получить по балде. — Парфенов положил руку на сиденье, и его мизинец, на котором красовался черный перстень с изображением черепа, слегка касался ноги Алсу. Палец тихо шевелился, двигая край подола вверх.

Дело, конечно, было не в скромности Лены, а в Алсу, которая вклинилась между ними. Еще пару дней назад они с Леной ели одно мороженое на двоих. Он откусывал кусочек, протягивал Лене. Она облизывала, жмурилась от удовольствия. Быстро съедали одно, покупали второе. И так — несколько порций. Они были счастливы не мороженым, а моментом единения. Если бы Парфе узнал, кому он обязан своим беспамятством, он бы скорее придушил Алсу, а не с масляным взглядом лез бы ей под юбку. Это, наверное, что-то значит, но пока «это» для нее не поддавалось определению.

Когда автобус наполнился и тронулся, Лена сидела сзади. Алсу попыталась Парфенова прогнать, но ей это не удалось. Вместо того, чтобы поменяться с Леной местами, он обернулся к ней и стал задавать гадкие вопросы, типа куда дела шапку с ушками, зашила ли дырку на колготках.

— Могу и твои зашить. — Лена глубоко вонзила ногти в мякоть ладони и целомудренно улыбнулась.

— Чет я ничего не понял, — отмахнулся он от Лены и вдруг закричал водителю. — Эй, шеф притормози, я здесь сойду.

— Еще не доехали, — ответил водитель.

— Я доехал.

— Доедем, открою.

— Ну биткоин фигов! — выругался Парфенов.

— Почему биткоин? — удивилась Алсу.

— Цену ломит.

Вскоре автобус остановился у практически разбитого остановочного павильона, который болезненно бледнел на обочине разбитыми углами, остатками мелкого кафеля на стенах, дырой в потолке. Из нижнего отколотого края сеткой висела арматура. Вывеска названия поселка была наспех прикручена шурупами: теперь поселок «Растрепша» превратился в «…трепша». Проезжающим водителям павильон больше напоминал скелет мамонта, погибшего на трассе. С первого взгляда понятно, что никакой покраской его не спасти, — этот только на свалку, а взамен новый.

На влажной земле стояли пять банок краски, рядом — пять кисточек. Их было на одну меньше, чем школьников, высадившихся из автобуса.

— Вот же я говорил, что мне здесь нечего делать. Щас, блин, переться обратно пять километров, — искренне расстраивался Парфенов.

Как только автобус отчалил с другими учениками по маршруту, Парфенов вышел на дорогу и принялся голосовать.

— Неужели ты нас бросишь здесь? — буркнула Краснощекова.

— Конечно. Че с вами делать? Покрасите — приедете.

— В газетах пишут про маньяка. — Краснощекова подняла кисточку двумя пальчиками и смотрела на нее, как на седьмое чудо света. Было ощущение, что усердно вспоминала, как ею пользоваться и, кажется, вспомнила — нечто подобное встречала в бутылочках с лаком для ногтей.

— Ты читаешь газеты? — Парфенов широко распахнул глаза.

— Мама читает.

— Это плохой знак, — съязвил он. — С мамами трудно спорить.

Еще секунду назад предполагал улизнуть, как это он умел делать, а теперь в нём поселился червячок сомнения. Почему-то представилась мама с тяжелой сумкой, одна на остановке — в темноте. Была у нее в жизни такая печальная история. Она, конечно, тогда отбилась, но ведь она — крепкая женщина, ветеринар, корову за рога на землю опрокидывала. Его мать выше одноклассниц почти на голову. Да они впятером ничто против неё одной.