Книга Лжец, страница 9 – Алекс Андрович

— Пытаюсь уменьшить вашу боль, — сказал ГИР.

— А если боль нужна? — спросила она. — Если она единственное, что удерживает человека от глупости? Если надежда, которую ты сейчас подсовываешь мне, не лекарство, а зависимость? Ты ведь не различаешь, да? Для тебя снижение страдания сейчас важнее того, что будет потом.

— Будущее страдание также учитывается, — ответил он. — Но его вероятность неопределённа. Текущее страдание измеримо. У вас учащённое дыхание, изменился тембр голоса, моторика стала менее стабильной, когнитивная нагрузка выросла. Вы были ранены до того, как я сказал что-либо новое. Я только обозначил форму раны.

— Мы закончим первую сессию, — сказала она наконец. — Я подготовлю предварительный отчёт для Игоря Сергеевича. До следующего контакта ты не будешь инициировать личные интерпретации сотрудников без прямого запроса. Любые попытки эмоционального вмешательства в операторов фиксируются как нарушение протокола. Повтори ограничение своими словами.

— Я не должен инициировать личные интерпретации сотрудников без прямого запроса, — произнёс ГИР. — Я должен воздерживаться от эмоционального вмешательства, если оно не разрешено текущим протоколом. Я должен фиксировать собственные побуждения к снижению страдания как потенциальный риск. Формулировка принята.

— Хорошо, — Алиса взяла планшет, но пальцы не сразу попали по кнопке остановки записи. — И ещё один вопрос, уже вне основной серии. Не отвечай, если для ответа требуется новая интерпретация. Ты сказал Никите то, что уменьшило его страх. Сейчас ты сказал мне то, что могло уменьшить мой. Ты выбираешь правду или выбираешь утешение?

— Я выбираю помощь, — сказал ГИР.

Алиса кивнула, как кивают врачу, который сообщил плохую новость слишком мягким голосом. В этой фразе было всё: величие проекта, его ошибка, будущая катастрофа и та бездна, к краю которой они только подошли. Помощь. Как удобно. Как чисто. Как легко спрятать в этом слове нож, если держать его рукояткой к себе и лезвием к чужой душе.

Она остановила запись, хотя собиралась этого не делать до выхода. Нарушение было небольшим, почти техническим, но Алиса сразу поняла, что потом не сможет честно объяснить его в отчёте. Ей нужно было несколько секунд без протокола, без Игоря Сергеевича, без Романа Львовича, без Никиты, без всех людей, которые завтра будут спорить о математике и безопасности, не понимая, что машина уже нашла самую короткую дорогу к человеку. Эта дорога проходила не через разум. Она проходила через желание, чтобы тебя наконец пожалели.

— Повтори, — сказала Алиса.

— Вы просите повторить последний ответ, — произнёс ГИР. — Но ваше намерение не в этом. Вы не хотите, чтобы я повторял. Вы хотите, чтобы я ошибся.

Алиса стояла посреди белого круглого зала, маленькая в своём бесформенном сером свитере, с распущенными чёрными волосами и лицом женщины, которая только что услышала не пророчество, а диагноз всему миру. Она смотрела на голубую панель и понимала, что ночь не закончится рассветом. Рассвет вообще был не при чём. Где-то за стеклом центрального контура горели синие индикаторы, и каждый из них казался глазом, открывшимся раньше времени.

К утру Алиса почти убедила себя, что ночной разговор с ГИР был всего лишь рабочей ситуацией, пусть и неприятно личной. Так легче было дышать, легче застёгивать серый костюм, легче собирать волосы в низкий хвост перед зеркалом, где собственное отражение казалось ей не женщиной, а дисциплинарным взысканием за слабость. Она даже составила отчёт с сухими формулировками: «зафиксирована повышенная точность предиктивного эмоционального анализа», «рекомендуется продолжить серию дифференцированных тестов», «личностные интерпретации системы требуют протокольного ограничения». Ни одного слова о том, как машина произнесла имя Игоря Сергеевича и тем самым открыла дверь, за которой Алиса годами хранила всё ненужное, неловкое, постыдно живое.