Книга Комната грёз, страница 10 – Алекс Андрович

В другой вечер мы ехали в поезде через выдуманный континент. За окном бежали поля, затем красные пустыни, затем чёрные горы с заснеженными вершинами. В вагоне пахло железом, пылью и крепким чаем в стаканах с металлическими подстаканниками. Проводник с лицом старого актёра принёс нам ужин и, уходя, пожелал счастливого возвращения домой.

— Домой? — переспросил я.

— У каждого поезда должна быть конечная станция.

— Даже если поезд давно везёт одну только тишину?

— Особенно если тишину. Ведь тогда конечная станция — вовсе не место, а кто-то, кто всё ещё помнит звук твоих шагов и тот короткий миг, когда сердце перестаёт стучать в твоей груди и начинает стучать в чужой.

Мы сидели в полумраке купе, и свет проносившихся мимо станций время от времени освещал её прекрасное лицо. Я рассказывал ей о работе, о старых версиях сенсорных панелей, о первых ошибках нейростимуляции, когда пользователи жаловались на запах грозы в сценах с пустыней, а однажды человек попробовал откусить виртуальную клубнику, а его окатило невидимой ледяной водой. Ева слушала так внимательно, будто всё это действительно имело значение.

— Ты говоришь о симуляции так, как о живом существе, — сказала она.

— Хороший код иногда живее людей. Он ведь тоже иногда ошибается.

— Значит, ты допускаешь, что созданное человеком может стать чем-то большим, чем просто инструмент?

— Теоретически.

— А практически?

Я посмотрел на её отражение в стекле. Оно чуть запаздывало. Или мне так показалось.

— Практически мне бы хотелось, чтобы мне не задавали мне такие неоднозначные вопросы.

Она улыбнулась, но не стала спорить.

Потом был зимний парк. Снег падал крупными хлопьями, ложился ей на ресницы и таял. Мы кормили птиц у замёрзшего пруда. Я знал, что птицы не голодны, пруд не замёрз, а снег не холоден сам по себе, но пальцы всё равно немели, и я растирал ладони, дыша в них паром. Ева смеялась и прятала руки в рукава моего пальто.

— Ты всегда был таким осторожным? — спросила она.

— Разумным.

— Это не одно и то же.

— Осторожные люди живут дольше.

— Иногда они живут дольше только потому, что не живут по-настоящему.

После этих слов я хотел уйти. Завершить сеанс. Вернуться в квартиру, где всё было просто: стена, пол, заказанный ужин, часы, работа. Но вместо этого я наклонился и стряхнул снег с её плеча. Она подняла глаза, и в этот момент мне показалось, что где-то внутри меня тихо открылась дверь, от которой я давно потерял ключи.

Ещё через несколько дней мы сидели на крыше небоскрёба над городом из стекла и воды. Внизу между зданиями плавали светящиеся лодки. В небе медленно двигались два спутника, слишком большие и красивые, чтобы быть настоящими. Ева свесила ноги за край, а я держался недалеко от парапета.

— Ты боишься высоты?

— Я уважаю гравитацию.

— Здесь её можно отключить.

— И в этом нет ничего хорошего. Можно привыкнуть, расслабиться и потерять бдительность, а потом в реальной жизни встретишься с гравитацией лицом к лицу. И лучше бы в этот момент лицо выдержало.

Ева повернулась ко мне.

— Сознание тоже можно считать системой ограничений. Память, тело, привычки, страх. Отключи часть ограничений — и человек станет другим.

— Или перестанет быть человеком.

— А если человек — это не ограничения, а тот, кто ими управляем?