Книга Призраки старого кладбища, страница 69 – Дария Каравацкая, Эл Моргот, Ася Василевская, и др.

Мужчина смотрел с сомнением, и я его понимал. И сам бы, наверное, не поверил. Но это первое, что пришло в голову, и на легенду получше не хватило ни времени, ни смекалки. В конце концов он вздохнул, открыл дверь пошире – и на меня тут же пахнуло теплом и ароматом свежего хлеба.

— Васіль. – Мужчина крепко пожал мою руку и отступил вглубь дома. – Праходзь. Янка, дапамажы хлопцу^[45], – крикнул он, закрывая сени.

В прихожую тут же выбежала девушка с длинной-длинной черной косой и такими же черными глазами стрельнула в меня недоверием.

— Добры вечар?^[46] – не то поздоровалась, не то уточнила она.

— Добрый. – Я зачем-то склонил голову, стараясь выразить и почтение, и извинение за то, что потревожил эту славную семью. – Спасибо вам, что впустили, – обратился я к Василю, но тот только махнул рукой.

— Вячэраць будзьма. Янка, ану хутчэй, што стаіш. Бачыш жа, хлопец змерз, нос увесь чырвоны^[47].

Девушка приняла мое пальто и быстрым движением забросила его на крючок.

— Имя польское, как у Батория, а говорите на русском, – цокнула она. – Так откуда ж вы: с запада или с востока?

Ее русская речь была не хуже моей, что немало удивило. В деревне-то, да еще при границе. В подобных местах всегда был свой говор.

— Отовсюду понемногу. – Я улыбнулся, глядя, как она бережно ставит мои ботинки у печи, чтобы они обсохли и согрелись к утру.

— Что ж, вот и развлечете рассказом за ужином. – Она жестом пригласила меня пройти в кухню, которая располагалась прямо за крохотной прихожей. Пока шел к двери, я успел заметить у каждого окна связки деревянных колышков. В остальном дом был чист, ничего лишнего, никакого хлама, который часто бывает в деревенских хатах. Эти подвешенные за карниз колышки красиво обрамляли окно, будто украшение, вот только для украшения все же странный выбор, слишком уж не вязались они с кружевными, искусно вышитыми занавесками.

Кухня была крохотной, грубоватой, но все равно уютной. Щербатый стол подпирала щепа под одной ножкой, а для сидения мне выделили грубо сколоченный табурет. Миска похлебки, ломоть еще теплого хлеба – и я с удовольствием принялся за еду, перемежая ее с приятной беседой.

Как выяснилось, Яна, почти не знавшая своей матери, всю сознательную жизнь провела с отцом и – не имея ни мачехи, ни какой-никакой тетушки – с малых лет стала здесь хозяйкой. Если быть откровенным, то сперва она надменным своим взглядом показалась мне высокомерной, дерзкой и недоверчивой, а все же… На деле оказалась совсем иначе. И чем больше я говорил с ней, чем чаще мне удавалось вызвать в ней смех, тем больше раскрывалась передо мной ее легкость и простодушие. А когда речь зашла о моей причастности к научному обществу – вдруг проступил и ее острый ум.

Василь быстро отправился спать, а мы еще долго сидели на кухне в тусклом свете свечи и говорили, незаметно для себя самих обнажая самую суть своих жизней. Мы нашли друг в друге собеседников столь же интеллектуальных, сколь чувственных, и вскоре наши беседы от моих скитаний по Европе и Российской империи, от ее нескольких лет жизни в Москве, из которой она – едва закончив учебу под крылом состоятельной покровительницы – вернулась, пришли к общей страсти: уединению, чувству инаковости, объединяющей жажде бежать от людей и родниться с природой.