Книга Кодекс Охотника # 44, страница 105 – Юрий Винокуров, Олег Сапфир

Внизу, во внутреннем дворе цитадели, шли тренировки. Молодые ученики отрабатывали связки, наставники поправляли, где-то за стеной пели, какую-то новую балладу, кажется, про последние похождения молодого Купера. Орден жил и Орден был готов.

Скульптор назвал своё сборище Охотой. Спущенная с цепи падаль, режущая деревни и детей, вот что он посмел назвать словом, которому Первый посвятил всю свою бесконечную жизнь.

Что ж… Оборона закончилась!

Первый отвернулся от окна и посмотрел на стелу Кодекса. Приказ, который он собирался отдать, будет короток, и он произнес его сначала про себя, взвешивая каждое слово.

— Братья! Мерзость, которую спустили на миры, назвала себя Охотой. Пришло время показать этому отродью, что такое настоящая Охота!

Утро выдалось прекрасным, солнечным и, что важно, ничем не угрожающим. После истории с бухлом из Преисподней… ну, короче, блин… вы поняли, я вообще заново оценил такие утра: когда никто не проходит сквозь барьеры планеты, когда во дворе не материализуются Верховные сущности, а Шнырька просто сидит на кухне и вдумчиво доедает третью за утро мороженку. Красота же! Гармония! Я даже позволил себе кофе выпить не залпом, а вдумчиво, по-человечески, как пьют люди, у которых всё под контролем и некуда спешить.

Зря позволил, конечно, потому что ровно в этот момент по дому прокатилось знакомое возмущение пространства, и охранные контуры доложили о госте. Не о враге, не-а, о ком-то похуже. О любимой, блин, родственнице!

— Сара Абрамовна пожаловали, — сообщил я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, и Шнырька на всякий случай спрятал мороженку за спину. Умный мелкий. Знает, что при этой женщине лучше не отсвечивать сладким: отберет, прочитает лекцию о вреде сахара, а потом всё равно отберет, да и еще должен останешься.

Сара Абрамовна вплыла в гостиную так, как умела ходить только она: неторопливо, царственно, с таким видом, будто это не она пришла ко мне в гости, а я пятнадцать лет добивался у неё аудиенции и вот наконец удостоился. Маленькая, кругленькая, в неизменном темном платье с камеей у горла, с прической, уложенной волосок к волоску, и глазами, которые за долю секунды пересчитывали в комнате всё, что имело хоть какую-то стоимость. Включая, подозреваю, меня. Два раза!

— Ну здравствуй, поц, — ласково сказала бабушка моей первой жены.

Вот по этому «поц» я, честно говоря, даже соскучился. В самом начале нашего с ней знакомства оно звучало как оскорбление, а теперь почти как признание в любви. Почти. В любом случае, это значило, что я где-то накосячил, хотя и не знал об этом.

— И вам не хворать, Сара Абрамовна, — я поднялся навстречу и приложился губами к протянутой ручке, унизанной кольцами, каждое из которых стоило, как бюджет маленького государства. — Чаю? Кофе? Что-нибудь покрепче?

— Покрепче только поцы утром пьют, — она окинула меня оценивающим взглядом и уселась в кресло, которое немедленно стало выглядеть троном. — А мне чаю. И не этот твой веник в пакетике, а нормального! У тебя же где-то был.

Чай нашёлся, хоть и с трудом. Сложно холостяку без обслуги. Пока я заваривал и разливал чай, Сара Абрамовна с интересом изучала гостиную, задержалась взглядом на Шнырьке, который старательно изображал предмет интерьера, но исчезать почему-то не спешил. Кажется, он охранял свой холодильник!