Книга Книга мертвых, страница 23 – Валерий Шарапов

Как и у всех интеллигентов, особенно из сферы высоких искусств, у Листратова голова раньше была забита всякой высокопарной мутью — слезинка ребенка, высокий гуманизм к врагам, всепрощение, милость к падшим. Все это хорошо ровно до того момента, пока не увидишь бандеровца с топором, окрашенным человеческой кровью. В такие моменты или ломаешься. Или понимаешь разом все и принимаешь мир, каким он есть, в рамках «черное-белое», «свои-чужие».

— Любая помощь. Любая! — горячо воскликнул Листратов еще тогда, на площади, протягивая мне руку.

И действительно помог в паре операций. Официально я его как помощника не оформлял — он сам был категорически против. Но я знал, что могу рассчитывать на него в любой момент и в любой ситуации.

С годами приличный оперативник обрастает связями, как еж иголками. Кому-то из людей ты должен. Кто-то должен тебе. А кто-то длинными бессонными ночами мечтает увидеть тебя подыхающим в корчах.

Вот и профессор — он был из тех, кто обязан мне. И кто нес эту ношу с гордостью…

Я прижал свою машину к обочине, выбрав место рядом с черным просторным ЗИСом на тихой Поварской улице, полной посольств, храмов музыки и науки. Через дорогу раскинулось историческое здание Института мировой литературы имени Горького — просторное, желтое, с колоннами, арочными нишами, горельефами с орлами, бывшая усадьба князя Гагарина.

На входе я продемонстрировал пожилому вахтеру милицейское удостоверение — документ прикрытия, который использовал при необходимости, чтобы не светить, кто я есть.

— К кому? — въедливо поинтересовался вахтер.

— К духу Пушкина, — хмыкнул я. — Кто ж такие вопросы милиции задает?

— Ходят тут с документами. А пойми, милиция они или не милиция, — забурчал дед. — Да проходи уж, толкучку не создавай!

Я поднялся на второй этаж по широкой мраморной лестнице — остаток былой роскоши. Нырнул в самый неприметный коридор и дошел до его конца. Здесь было абсолютно пусто, и даже в кабинетах не ощущалось биения жизни. Ну а как иначе — тут обитель алчущих высокого искусства. Служение ему не терпит суеты, зато нуждается в тишине.

Вот и искомое помещение. На двери табличка «Доктор филологических наук, профессор С. А. Листратов, заведующий сектором советской литературы».

Я постучался, толкнул дверь и зашел в так хорошо знакомый мне кабинет…

Семен Листратов был поэтом. Гениальным поэтом. Во всяком случае до двадцати пяти лет считал себя именно таковым. На двадцать шестой понял, что как поэт он ноль без палочки и даже запятой, отныне наполеоновские амбиции чужды его холодному разуму, а потому пришла пора податься в литературоведы. Не можешь гениально написать — разбери гениально то, что хотел сказать писатель, даже если тот сам по тупому недомыслию об этом не догадывается. Литературоведу всегда виднее.

По молодости он тесно пообщался с Маяковским, Есениным, Хлебниковым, всякими субъектами помельче и покрикливее. С футуристами, имажинистами, пролеткультовцами, лефовцами, «Кузней», РАППовцами, всякими осколками Серебряного века. С кем только ни связывался, демонстрируя голосисто свое Вселенское «я». Докричался. Посидел в ОГПУ по очередному делу поэтов-антисоветчиков. Покаялся перед партией и органами. Вышел на свободу. И начал упорно выстраивать академическую карьеру.