Книга Ты - мой шторм, страница 18 – Яра Славцева

Ника в эти правила не помещалась. Вообще.

Утром рука ныла так, что хотелось оторвать её и жить дальше без лишнего драматизма. Глеб увидел моё лицо и сразу оживился, как шакал при звуке открывающейся консервной банки.

— О-о, — протянул он. — А кто это у нас сегодня такой красивый и злобный?

— Я всегда такой.

— Нет, обычно ты ещё занудный. А сегодня просто злобный. Прогресс.

— Работай.

— Ага. И всё-таки — это новенькая тебя шила?

Я молча посмотрел на него.

— Всё ясно, — довольно сказал он. — Поздравляю. Ты пропал.

— Иди в море.

— Уже. Но теперь хотя бы не один мучаюсь.

Я взял список заявок и ушёл к катеру, пока не прибил его веслом за проницательность. Но хуже всего было то, что он снова оказался прав. Я действительно мучился. Не от чувств — это слишком мягкое слово. От постоянного, фонового напряжения. Будто внутри включили маяк и забыли выключить: крутится, шарит по туману, выискивает одну конкретную фигуру среди сотен других.

К обеду я всё же сорвался к медпункту — формально проверить повязку. Фактически... не знаю. Убедиться, что она мне не приснилась. Что её рот правда такой, как я помню. Что вчерашнее «с тобой тишина не такая страшная» я действительно сказал, а не придумал на фоне потери крови и умственного разложения.

Дверь открыла не Ника, а Миша. Молодой, вихрастый, из тех парней, которые ещё не решили, стать ли им хорошими врачами или хорошими проблемами для чьей-то дочери.

— О, Яр, — сказал он с такой ухмылкой, что мне сразу захотелось вернуться в море. — Ты к нам по делам?

— По руке.

— Конечно.

— Если скажешь это ещё слаще, я подумаю, что ты меня ревнуешь.

— Я? Нет. Я жить хочу.

Он посторонился, пропуская меня. И в этот момент из процедурной вышла Ника.

Если бы она была в платье, на каблуках и с идеальной укладкой, возможно, мне было бы легче. Тогда можно было бы списать всё на банальную мужскую реакцию. Но она была в обычной тёмно-синей форме, с собранными волосами, без косметики, с ручкой за ухом и усталым лицом человека, которого уже пару раз за утро довели. И именно поэтому ударило сильнее. Некоторые женщины красивы, когда стараются. Некоторые — когда забывают, что на них вообще можно смотреть.

Она увидела меня, на секунду замерла и тут же подняла подбородок.

— Ну надо же. Наш герой выжил.

— С трудом. Мне обещали деликатный послеоперационный уход.

— Кто?

— Ты. Во сне.

— Мрачный у вас фетиш, Коршунов.

— С тобой другого не будет.

Миша тихо попятился в коридор так быстро, словно его вытащили системой внутреннего самосохранения. Правильный мальчик.

— Повязку покажите, — сказала Ника уже деловым тоном.

— А «пожалуйста»?

— Не наглейте.

— Ты меня вчера почти поцеловала, а сегодня уже на «вы».

— Я вас вчера почти задушила, если что.

Она сняла повязку уверенно, аккуратно. Кончики пальцев касались моей кожи так, будто ничего особенного не происходило. Но по тому, как она слишком внимательно смотрела на шов и слишком ровно дышала, я понял: происходило. Ещё как.

— Хорошо заживает, — сказала она.

— Это потому, что у меня сильный организм.

— Это потому, что я умею шить. Не присваивайте себе чужие заслуги.

— Жестокая женщина.

— И вы всё ещё здесь.

— Вот это и пугает.

Она подняла на меня взгляд. И на секунду у неё дрогнули губы. Не улыбка — почти. С ней всё было в этом режиме: почти-поцелуй, почти-нежность, почти-исповедь. Будто нас обоих всё время кто-то держал за шиворот в шаге от края.