Книга Ты - мой шторм, страница 28 – Яра Славцева

— Ты можешь понять по той записи, что именно? — спросил Яр.

— Нет. Без шансов. Слишком мало данных. Но я могу поговорить с Зоей Никитичной — той фельдшерицей, что тогда была на смене. Если она жива, в памяти у неё могло что-то остаться.

— Я поеду с тобой.

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Нет?

— Вы на неё надавите одним своим лицом. А мне нужен разговор, а не сердечный приступ у пенсионерки.

— Я умею разговаривать.

— С людьми — возможно. Со мной у вас пока получается только рычать и смотреть так, будто я последний плот в плохую погоду.

— И это плохо работает?

— К сожалению, да.

Он опустил взгляд на мой рот. И этого было достаточно, чтобы я тут же забыла, как устроены колени. Я ненавижу эту физику. Она унизительно проста.

— Когда поедешь? — спросил он хриплее.

— Завтра утром.

— Я всё равно поеду.

— Яр...

— На расстоянии.

— Это звучит как угроза и как признание в нездоровой привязанности одновременно.

— Возможно, так и есть.

— Боже.

— Что?

— Ничего. Просто вы иногда говорите вещи, после которых хочется то ли ударить вас, то ли...

Я замолчала. Он сделал шаг ближе.

— То ли что?

— Не надейтесь.

— Уже поздно.

— Самоуверенный.

— Только рядом с тобой.

— Это не комплимент?

— Это диагноз.

Сейчас. Вот сейчас. Ещё полшага — и кто-нибудь из нас совершит глупость. Я это понимала с кристальной ясностью. По напряжению в воздухе. По тому, как у меня пересохло во рту. По тому, как Яр дышал чуть глубже обычного, будто сам себя удерживал за шиворот.

И, конечно, именно в этот момент из окна кухни выглянула Лидия Сергеевна.

— Я, конечно, не против развития медицины, — сказала она сухо, — но если вы там собираетесь зачать катастрофу, то хотя бы не под моими окнами.

Я зажмурилась. Яр закрыл глаза. Потом мы оба синхронно выдохнули.

— У вас в городе вообще есть частная жизнь? — спросила я в пространство.

— Нет, — донеслось из окна. — Но есть отличный слух.

Яр тихо рассмеялся. Я тоже. И, как ни странно, смех не разрушил момент. Просто сделал его ещё опаснее — потому что рядом с ним мне было не только трудно. Мне было хорошо.

— Завтра в восемь, — сказал он.

— Это был не вопрос?

— Нет.

— Невыносимый человек.

— А ты всё равно придёшь.

— Вот это и печалит.

Он ушёл, а я ещё долго стояла во дворе с остывшим кофе в руках. Небо над портом было цвета старого свинца. Воздух перед дождём становился плотным, как ожидание. И я вдруг очень ясно поняла, что мы с Яром уже давно не просто двое людей с внезапной тягой друг к другу. Мы стали чем-то хуже и глубже — сообщниками. А сообщничество, если в нём ещё и желание, всегда опаснее романа.

В восемь утра Ника, конечно, пришла. В джинсах, тёмной толстовке, с собранными волосами, рюкзаком за спиной и выражением лица человека, который собирается либо раскрыть правду, либо устроить ей сотрясение. Я стоял у машины с двумя стаканами кофе и делал вид, что это обычное утро обычных людей, а не начало чего-то, от чего у меня уже вторые сутки не отпускало напряжение в солнечном сплетении.

— Вы неисправимы, — сказала она вместо приветствия, увидев кофе.

— Доброе утро.

— Не льстите этому утру.

— Ты опять не спала.

— А вы опять следите за моим лицом.

— Оно выразительное.

— Это эвфемизм для «плохо выглядишь»?

— Это эвфемизм для «я замечаю всё».