Книга Ты - мой шторм, страница 30 – Яра Славцева

Старуха покачала головой.

— Шторм был. Паника. Но одно скажу: не похож он был на пьяного или под дозой чего-то весёлого. Скорее как будто ему плохо стало ещё до воды. Слабость, спутанность... да кто ж теперь разберёт.

Мы поблагодарили её, вышли на улицу и оба несколько секунд молчали. Кошка на крыльце спрыгнула на землю и ушла по своим делам. Мир, как обычно, не драматизировал.

— Этого уже достаточно, чтобы сомневаться в официальной версии, — сказала Ника первой.

— Сомневаться — да. Доказать — нет.

— Но это не случайная пометка. Не моя фантазия.

— Я знаю.

Я смотрел на дорогу, на мокрые сосны, на серое небо и думал о брате так отчётливо, будто сейчас увижу его, выходящего из-за угла: высокий, смешливый, злой, когда ему мешают, вечно живой. Если ему действительно что-то вкололи... если ему стало плохо ещё до шторма... если всё это время меня кормили версией «не успел спасти» вместо «не всё тебе сказали»...

Меня затрясло не снаружи. Внутри. Старой, чёрной яростью, которая долго лежит под водой, а потом вдруг поднимается вся разом.

— Яр, — тихо сказала Ника.

— Что?

— Посмотри на меня.

Я повернулся. И зря, наверное, потому что её лицо в этот момент было слишком близко к тому, чтобы стать точкой невозврата. В тревоге она становилась ещё красивее. Не нежнее — нет. Просто настоящей до боли.

— Не уходи сейчас в это один, — сказала она.

— Я и так не один. Ты рядом.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она смотрела на меня так, будто не знала, обнять меня или ударить. Я отлично её понимал. Сам был в том же положении.

— Дальше что? — спросила она.

— Дальше — Власов.

— Нет.

— Ника...

— Нет. В таком состоянии вы к нему не поедете.

— А в каком надо? С цветами?

— С мозгами!

— У меня они есть.

— Сейчас — спорно.

Я почти улыбнулся. Почти. Но внутри всё уже шло волнами, и смешного в этом было мало.

— Тогда что ты предлагаешь?

— Для начала — собрать ещё факты. Узнать про Коробова. Может, остались районные архивы, старые журналы, токсикология, выписки.

— Прошло пять лет.

— И что? Враньё не перестаёт быть враньём по сроку давности.

Я посмотрел на неё и понял, что хочу её поцеловать сильнее, чем хочу мести. Это было, пожалуй, самое безумное открытие утра. Потому что месть я, по крайней мере, умел носить внутри долго. А вот это — нет.

— Ты невозможная, — сказал я.

— А вы мрачный идиот.

— И всё равно ты поехала со мной.

— И всё равно вы привезли мне кофе.

— Так кто из нас опаснее?

— Плохой вопрос.

— Почему?

— Потому что правильный звучит иначе.

Она не договорила. И не надо было. Я и так понял.

На обратном пути дождь начал усиливаться. Дворники метались по стеклу. Ника молчала почти всю дорогу, глядя в окно. Я думал, что она устала, пока не увидел, как она незаметно трёт переносицу — так делают люди, когда голова слишком шумит.

— Эй, — сказал я.

— Что?

— Ты в порядке?

Она усмехнулась.

— Ну вот, опять этот ваш любимый вопрос.

— Ответь.

— Я не люблю, когда мне страшно за кого-то.

— За меня?

— Не начинайте.

— Почему?

— Потому что я сейчас либо скажу правду, либо устрою вам сотрясение мозга.

— Оба варианта интересные.

— Невыносимый человек.

— А ты всё равно не вышла из машины.

— Я много где совершаю ошибки. У меня широкий профиль.

Я засмеялся. И на этот раз не коротко. Ника повернула голову и посмотрела на меня так, как будто смех был чем-то интимным. Возможно, так и было.