Книга Ты - мой шторм, страница 44 – Яра Славцева

— Я не хочу, чтобы ты врала мне ещё когда-нибудь, — сказал я наконец.

— А я не хочу, чтобы ты превращал правду в таран.

— Не обещаю.

— И я не обещаю.

— Прекрасно.

— Просто образцовый союз.

Я покосился на неё. Она смотрела в окно, обхватив ладонями стакан кофе, который я всё-таки успел ей купить по дороге. И вдруг мне до боли захотелось просто остановиться, притянуть её к себе и не ехать никуда. Не искать правду, не копаться в мёртвом, не злиться, не быть правильным. Просто выбрать её. Но люди с моей биографией редко получают такой роскошный, безответственный выбор.

Поэтому я поехал дальше.

Молчание после ссоры бывает разным. Иногда оно пустое и холодное — как коридор в больнице под утро, когда всё уже случилось и поздно делать вид, что нет. А иногда — как море перед штормом: внешне ровно, а внутри уже ходят такие тяжёлые волны, что лучше не расслабляться. У нас с Яром было второе.

Он не орал. Не язвил особенно. Даже не смотрел на меня слишком долго. И именно это напрягало сильнее. Я успела привыкнуть к его прямоте, к этой грубоватой честности, в которой хотя бы сразу понятно, где укусили. А здесь он молчал и держал руль так, будто это помогало не держать за горло кого-то ещё. Например, Власова. Или меня. Или себя.

Мы ехали в районный архив при старой администрации порта — именно там, по словам Зои Никитичны, могли остаться копии тех журналов, которые в официальные медкарты не попали. Серое здание, пропахшее сыростью, бумагой и бюрократией. В коридорах было холодно, как в чужой памяти. В таких местах всегда кажется, будто сама система давно сгнила, но продолжает существовать из упрямства и скотча.

Архивистка — женщина с идеально прямой спиной и лицом человека, который не улыбался с распада Советского Союза — сначала смотрела на нас так, будто мы пришли просить у неё почку. Потом увидела Яра, узнала фамилию Коршунов и стала чуть человечнее. Совсем чуть-чуть. На уровне «не выгоню сразу».

— По делу пятилетней давности? — переспросила она, листая нашу заявку. — Если это не судебный запрос, ничего не обещаю.

— Нам нужны внутренние журналы порта и медицинские записи о выездах, — сказала я. — Черновые.

— Все хотят черновые, когда в чистовиках слишком чисто.

Я невольно подняла на неё взгляд.

Она пожала плечом.

— Работа такая. Ждите.

Пока она уходила вглубь своего бумажного царства, мы с Яром остались у высокого окна. На стекле медленно собирались капли, во дворе болтались мокрые ветки, кто-то курил под козырьком. Я стояла слишком прямо, потому что иначе хотелось прислониться к нему. А после утренней ссоры я не собиралась давать своему телу голос раньше достоинства.

— Ты всё ещё сердишься? — спросила я.

— Да.

— Сразу стало легче.

— Зато я здесь.

— Это тоже верно.

Он посмотрел на меня. И в этом взгляде было всё сразу: злость, усталость, притяжение, то странное хрупкое доверие, которое у нас всё-таки уже появилось и теперь скрипело под нагрузкой.

— Я не умею, когда меня берегут обманом, — сказал он.

— А я не умею, когда любимого человека начинает разносить, а у меня в руках ещё только половина правды.

Он замер. Совсем слегка. Но я заметила.

— Что ты сказала?

Чёрт.

— Что?

— Повтори.

— Я не...

— Ника.

Я закрыла глаза на секунду. Ну конечно. Вот так и признаются в любви — в архиве, между пыльными шкафами и попыткой не потерять лицо.