Книга Ты - мой шторм, страница 47 – Яра Славцева

Семён отвернулся первым. Яр долго смотрел на стол. Потом медленно кивнул.

И вот в этот момент я поняла одну ужасную вещь: любить мужчину — это не только хотеть его целовать. Это ещё и сидеть рядом, когда у него рушится старый мир, и не отводить глаз.

Я не помню, как мы вышли от отца. Помню только воздух — холодный, мокрый, резкий, как пощёчина. И Нику рядом. Её шаг, её молчание, её руку, которая не дотрагивалась до меня, но была в пределах досягаемости. Иногда этого достаточно, чтобы не разлететься окончательно.

Когда тебе тридцать четыре, ты не ждёшь, что однажды вдруг окажется: отец молчал, брат, возможно, лез в чужую грязь ради долгов, а вся твоя огромная, чёрная вина была построена на версии, которую кто-то аккуратно подправил для удобства. Я не чувствовал облегчения. Это было бы слишком просто. Я чувствовал, будто из-под ног вынули старый ржавый гвоздь, на котором я, оказывается, стоял годами, и теперь мне ещё только предстояло понять, как вообще держать равновесие без этой боли.

Мы молча доехали до станции. Не домой. Я не хотел в дом. Дом сейчас казался слишком тесным для такого количества прошлого. На станции хотя бы был ветер, вода и работающие вещи, которые всё ещё подчинялись физике, а не памяти.

Ника вышла из машины вместе со мной, хотя я ничего не просил. Я тоже ничего не говорил. Уже начинало темнеть. Портовые огни зажигались по одному, как будто город осторожно проверял, не сломался ли свет окончательно. Вода в бухте была тяжёлая, почти чёрная. От канатов пахло солью и мокрой пенькой.

— Ты можешь поехать домой, — сказал я, глядя на причал.

— Могу.

— Но не поедешь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты сейчас выглядишь так, будто если останешься один, то либо полезешь в море без лодки, либо поедешь убивать Власова лопатой.

— Интересный у тебя диапазон фантазий.

— Это не фантазии. Это опыт работы с мужчинами, у которых внутри всё уже горит.

Я невольно усмехнулся. Плохо, но всё же.

— Ты меня считаешь идиотом?

— Да. Но своим.

Я повернул голову.

Она тут же покраснела.

— В смысле... не «своим»... не в этом...

— Уже поздно.

— Ненавижу тебя.

— Врёшь.

— Да господи, как же ты бесишь.

— А ты всё равно здесь.

Она подошла ближе. Ветер трепал её волосы, и от неё пахло холодом, кофе и чем-то ещё, чем всегда пахнет только один конкретный человек, если ты уже погиб окончательно. Я хотел её поцеловать. Не жадно, не в спасение — просто чтобы почувствовать что-то живое посреди этого разорванного дня. Но вместо этого сказал:

— Отец знал.

— Да.

— И молчал.

— Да.

— А я столько лет...

Голос сел сам. Как у мальчишки.

— Я знаю.

Вот это её «я знаю» и было самым страшным. Не утешение. Не глупая фраза про «всё наладится». Просто присутствие. Голая, чёртова, необходимая честность.

Я сел на край причала, опустив ноги. Она помедлила секунду и села рядом. Плечи почти касались. Море плескалось внизу, огни дрожали на воде, и весь мир вдруг сузился до этой полоски досок, темноты и женщины у моего локтя.

— Я не знаю, кто я без этого чувства вины, — сказал я тихо.

Она не повернулась ко мне. Смотрела вперёд.

— Это нормально.

— Нет.

— Да. Ты годами жил как человек, который должен компенсировать одну смерть всем остальным спасением. Если убрать эту конструкцию, под ней сначала будет пусто.