Книга Ты - мой шторм, страница 57 – Яра Славцева

— Потом, — сказала она, глядя мне прямо в глаза.

— Что потом?

— Всё потом. Сейчас — работа.

— Согласен.

В море было хуже, чем на берегу. Волна шла косо, с брызгами ледяной пены, дождь лупил в лицо, фонарь выхватывал только клочья темноты. Мы нашли лодку у старого мола — перевёрнута, людей видно не было. Один из мужчин держался за бетонную опору, второй исчезал и появлялся в чёрной воде, как тряпичная кукла. Действовать надо было быстро. Очень быстро.

— Я пойду, — сказал я, натягивая страховку.

— Нет, — мгновенно отозвалась Ника.

— Что — нет?

— Ты уже убил плечо об стойку. Я видела. У тебя правая рука идёт жёстко.

— Справлюсь.

— Яр...

— Не сейчас.

— Именно сейчас!

Мы почти рычали друг на друга на фоне шторма. Глеб посмотрел на нас как человек, который давно понял, что никакая стихия не страшнее двоих влюблённых идиотов.

— Ребят, — сухо сказал он, — если вы уже решили развестись посреди спасоперации, то хотя бы после того, как вытащим мужика.

Я едва не рассмеялся. Ника тоже дёрнула губами. И эта мизерная трещина в напряжении спасла нас обоих от потери времени.

— Я иду, — сказал я уже без спора. — Ты принимаешь.

— Ладно. Но если сорвёшься, я тебя с того света верну только ради того, чтобы придушить.

— Очень мотивирует.

Я прыгнул в воду.

Холод ударил, как бетонная стена. Штормовое море всегда бьёт не только по телу. Оно залезает в голову, пытаясь сбить ориентацию. Но я знал эту воду слишком давно. Знал, как она врет, как тянет, где даёт секунду, а где сразу берёт горло. До мужчины у опоры добрался быстро, зафиксировал, подал знак. Сложнее было со вторым — его уже начало уводить под бетон. Когда я вытаскивал его к катеру, плечо дало о себе знать так резко, что на секунду потемнело в глазах.

И именно в эту секунду я услышал Нику.

— Яр! Левее! Ещё! Держи голову! Яр, смотри на меня!

Некоторые голоса в шторме пробиваются даже сквозь воду. Её — пробивался. Потому что я уже был настроен на него, как на сигнал бедствия и спасения одновременно.

Мы затащили обоих в катер. Ника сразу упала на колени рядом со вторым, открыла дыхательные пути, начала работать. Вода стекала с её волос по щекам, губы были синие от холода, руки — точные. Я сел напротив, тяжело дыша, и вдруг поймал себя на том, что смотрю не на спасённого. На неё. На женщину, которую потерял бы — и, кажется, сам не пережил бы этого в том виде, в каком сейчас себя знаю.

На берег вернулись под вой ветра и чей-то хриплый кашель. Мужиков передали скорой. Когда всё наконец хоть на минуту успокоилось, Ника подошла ко мне у катера, молча взяла за повреждённое плечо и нажала ровно туда, куда не надо. Я выругался.

— Болит? — спросила она.

— Нет, мне просто нравится материться на тебя в четыре утра.

— Вывих почти. Или сильное растяжение.

— Потом.

— Сейчас.

— Ника...

— Сейчас, Коршунов.

И вот от такого тона я уже не умел отказываться. Не потому, что боялся. Потому что в нём было слишком много права.

Мы ушли в помещение станции, где гремела печка и пахло горячим металлом. Она велела сесть, стащила с меня мокрую куртку, свитер и начала ощупывать плечо с тем холодным профессионализмом, от которого я всегда одновременно заводился и успокаивался. Чудовищное сочетание.

— Ты весь дрожишь, — сказала она.

— От холода.