Книга Ты - мой шторм, страница 8 – Яра Славцева

— Простите?

— Ничего.

— Нет уж, договорите.

— Не люблю повторять.

— А я не люблю, когда мне лезут под кожу.

— Тогда не смотри так, будто там пожар.

Мы замолчали. Воздух между нами натянулся, как мокрая верёвка перед обрывом. Не разговор — перетягивание каната, в котором оба уже проигрывали, потому что хотели не победить, а остаться.

Она первой отвела взгляд. Сунула бумаги на стол и сухо сказала:

— Вам ещё что-то нужно, Коршунов?

— Да.

— Что?

— Чтобы ты не выходила к пирсу в одиночку в шторм.

Она медленно подняла на меня глаза.

— Вы правда думаете, что можете мне указывать?

— Нет. Я думаю, что ты всё равно меня не послушаешь.

— Тогда зачем говорите?

— Чтобы потом не молчать, если с тобой что-то случится.

Вот тут она замерла по-настоящему. Будто услышала не то, что я сказал, а то, что не договорил. И это было лишним. Опасным. Слишком честным.

Я развернулся раньше, чем успел сделать ещё какую-нибудь глупость, и вышел на улицу. Ветер сразу ударил в лицо, возвращая привычную ясность. Но ясность была уже не полной. В ней появилась женщина с чёрным юмором, глазами человека после пожара и руками, которые умеют возвращать людей с края.

Плохая новость заключалась в том, что меня к ней тянуло.

Хуже было то, что, кажется, её тоже.

Есть мужчины, рядом с которыми женщина чувствует себя тонкой, воздушной и немедленно хочет купить новое платье. А есть такие, рядом с которыми хочется либо материться, либо целоваться, либо вызвать МЧС заранее. Яр Коршунов был из второй категории, причём настолько ярко, что, кажется, уже сам по себе нарушал технику безопасности.

После его ухода в медпункте стало тихо. Не потому, что он шумел — наоборот, Яр двигался как человек, который привык экономить даже звуки. Просто некоторые люди забирают с собой весь кислород, сами того не замечая. И ты потом стоишь посреди процедурной с историей болезни в руках, смотришь на дверь и злишься так, будто это очень помогает не думать о его пальцах, голосе и взгляде, в котором было слишком много того, чего я не хотела распознавать.

— Он тебе понравился, — невозмутимо сказала Лидия Сергеевна, перебирая перчатки.

— У меня была и чума. Это не значит, что она мне нравилась.

— А вот это уже интересная формулировка.

— Он невозможный.

— Да.

— Грубый.

— Да.

— Самоуверенный.

— О, бесконечно.

— И смотрит так, будто знает про меня то, что я сама не хочу знать.

Лидия Сергеевна наконец подняла голову и улыбнулась — не насмешливо, скорее устало-мудро.

— Значит, дело плохо.

Я фыркнула, но ничего не ответила. Потому что дело и правда было плохо.

В тот день дождь взял перерыв, и город вдруг оказался почти нарядным. Мокрая брусчатка блестела, как свежая рыба, на прилавках у рынка лежали горы серебристой кильки и креветок, дети гонялись за чайками, туристы фотографировали маяк так, будто он был знаменитостью. Я шла домой после смены с пакетом продуктов и чувствовала себя странно пустой. Не несчастной, не сломанной, не уставшей до тошноты — просто пустой. Будто кто-то вымел из меня весь привычный шум и оставил только ветер.

Снимать комнату над медпунктом было удобно, но душно для головы. Поэтому вечером я вышла к набережной. Здесь всё было слишком кинематографично для реальной жизни: мокрые перила, ржавые цепи, лодки, стучащие бортами, сизый горизонт, в котором море и небо делали вид, что они одно и то же. Я села на лавку, натянула рукава на ладони и уставилась на воду. Она была тёмная, живая, злая даже в спокойствии. Море всегда напоминает мне людей с красивыми лицами и разрушительными привычками.