Книга Ты - мой шторм, страница 9 – Яра Славцева

Иногда мне кажется, что выгорание — это не когда ты больше не можешь. Это когда можешь всё то же самое, но внутри уже ничего не двигается. Все реакции на месте: руки работают, голос ровный, решения быстрые. А радость, страх, нежность, желание — как будто через толстое стекло. Видишь, понимаешь, но не дотянуться. И самое мерзкое, что окружающие считают это силой.

— Не лучшее место для задумчивости, — раздался голос справа.

Конечно. Кто ещё. Я даже не удивилась. Просто повернула голову и увидела его — в тёмном свитере, с курткой на плече, с лицом человека, который не умеет появляться нейтрально. Он, кажется, вообще не знал, как быть просто мужчиной на фоне пейзажа. Всё в нём было слишком: слишком надёжное, слишком тяжёлое, слишком мужское, слишком живое для моей нервной системы.

— Вы что, следите за мной? — спросила я.

— Мечтаешь.

— Тогда почему вы всё время материализуетесь рядом?

— Город маленький. А ты выбираешь самые глупые места.

— Я сижу на лавке, Коршунов. Не на льдине в океане.

— Пока.

Он сел рядом, не спрашивая разрешения. И в этом было что-то возмутительное и почему-то естественное. Будто если уж у моего личного дурного решения должно быть лицо, то пусть будет именно это.

Несколько секунд мы молчали. Ветер трепал мои волосы, его — тоже, но он выглядел так, будто штормы в принципе для него разновидность укладки. Это бесило.

— Вы всех в городе воспитываете или только меня? — спросила я.

— Только тех, кто нарывается.

— То есть у вас ко мне индивидуальный подход. Трогательно.

— Не обольщайся.

— Уже поздно.

Он повернул ко мне голову. Совсем чуть-чуть. И я физически почувствовала этот взгляд на коже, как солёную воду на ожоге.

— Ты всегда так разговариваешь?

— Чтобы отпугивать опасных мужчин? Да.

— Помогает?

— Пока статистика слабая. Один сидит рядом.

Он тихо выдохнул, и я не сразу поняла, что это почти смех. У Яра, оказывается, был смех. Не щедрый, не лёгкий — редкий, хриплый, как будто привыкший появляться в организме контрабандой. От этого он действовал ещё хуже, чем его злость.

— Лидия Сергеевна сказала, ты со скорой ушла, — произнёс он после паузы.

— А она, я смотрю, ведёт активную просветительскую деятельность.

— Здесь все всё друг о друге знают.

— Кошмар.

— Привыкнешь.

— Не факт, что я хочу.

Он кивнул. Смотрел на море. Профиль у него был такой, будто его вырезали из камня, а потом зачем-то научили дышать. Я отругала себя и отвернулась. Нельзя так смотреть на мужчину, который уже опасен. Особенно если ты и без того профессионально принимаешь плохие решения под давлением.

— Почему ушла? — спросил он.

Я могла сказать: устала. Могла отшутиться. Могла послать его. Вместо этого почему-то ответила честнее, чем собиралась.

— Потому что в какой-то момент начала надеяться, что вызовов будет меньше, если кто-то просто не доживёт до утра.

Он не повернулся, но я увидела, как у него напряглась челюсть.

— А потом поняла, что это уже не усталость.

— Нет, — тихо сказал он. — Это когда тебя слишком долго рвало на части, а ты делала вид, что так и надо.

Я посмотрела на него. Он всё ещё не смотрел на меня. И именно поэтому слова прозвучали ещё точнее. Не утешение. Узнавание.

— А вы? — спросила я. — Вас что разорвало?

— Море.

— Это красивая отговорка.

— Это не отговорка.