Книга Измена. На острие боли, страница 14 – Виктория Снежинская

Её глаза расширились. Она исчезла — и через минуту санчасть ожила. Свет, голоса, руки, которые подхватили меня и положили на каталку.

— Срок?

— Тридцать семь недель.

— Раскрытие?

— Шесть пальцев. Быстро идёт.

— В родовую. Живо!

Меня везли по коридору — потолок мелькал над головой, лампы слепили глаза. Боль накатывала и отступала, накатывала и отступала. Как волны. Как прибой. Как смерть, которая подбирается ближе с каждым ударом.

— Саша, — прошептала я. — Саша...

Его имя — на губах. Рефлекс. Привычка. Проклятие.

Он должен был держать меня за руку. Он должен был быть здесь, рядом, говорить: «Дыши, воробей, я с тобой». Он должен был первым взять нашего сына на руки.

Вместо этого — тюремная больница. Железные стены. Чужие лица.

Я рожала одна.

Как жила. Как умру.

Родовая.

Кафельные стены, облупившаяся краска на потолке, лампа — яркая, безжалостная, как прожектор на допросе. Стол с железными подставками для ног. Ремни — зачем? Чтобы не сбежала? Куда я денусь?

— На стол. Ноги сюда.

Я подчинилась. Тело больше не принадлежало мне — им командовала боль. Она выкручивала меня наизнанку, ломала кости, рвала мышцы. Я кричала — или думала, что кричала. Звук застревал в горле, как ком битого стекла.

— Тужься!

Я тужилась. Сжимала зубы так, что хрустела эмаль. Цеплялась за края стола до белых костяшек.

— Ещё! Давай!

Боль. Боль. Боль. Она заполняла всё — голову, грудь, живот. Не осталось места для мыслей, для страха, для воспоминаний. Только боль — и голос откуда-то издалека:

— Головка! Вижу головку! Ещё раз!

Я собрала всё, что осталось. Всю злость, всю ненависть, всю любовь. Вытолкнула из себя — вместе с криком, вместе с кровью, вместе с последними осколками прежней жизни.

И — тишина.

Долгая, страшная, бесконечная.

А потом — крик.

Тонкий, слабый, похожий на мяуканье котёнка.

Мой сын.

— Мальчик, — сказала врач.

Она держала его — маленького, красного, измазанного кровью и слизью. Он кричал — надрывно, отчаянно, будто жаловался на несправедливость этого мира.

— Дайте мне, — прохрипела я. — Пожалуйста...

Они что-то делали — обрезали пуповину, вытирали, взвешивали. Я тянула руки, но они были как чужие — не слушались, дрожали.

— Два сто, — сказала медсестра. — Маловесный.

— Дайте мне его!

Наконец — наконец! — его положили мне на грудь. Тёплого, мокрого, живого. Он перестал кричать — уткнулся носом в мою кожу и замер.

Я смотрела на него.

И мир исчез.

Не было больше тюрьмы, решёток, серых стен. Не было боли, страха, отчаяния. Не было прошлого, не было будущего.

Только он. Только сейчас. Только мы вдвоём.

— Привет, — прошептала я. — Привет, маленький. Это мама.

Он открыл глаза.

Серые. Сашины.

Меня прошило насквозь — от макушки до пяток. Разряд, который выбил воздух из лёгких и слёзы из глаз.

— Алёша, — сказала я. — Алёшенька. Моё солнце. Моя жизнь.

Он смотрел на меня. Не плакал — просто смотрел. Как будто запоминал. Как будто знал что-то, чего не знала я.

Его пальцы — крошечные, с ноготками, как чешуйки — шевельнулись. Нашли мой мизинец. Сжали.

Я плакала. Не от боли — от счастья. От невозможного, невыносимого счастья, которое разрывало грудь.

— Я люблю тебя, — шептала я. — Слышишь? Люблю больше жизни. Мы справимся. Ты и я. Нам никто не нужен. Мы выберемся отсюда, найдём дом, будем счастливы. Я обещаю. Мама обещает.