Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 4 – Анастасия Понамарёва

— Чего не может быть, мам?

Она не ответила. Просто смотрела в небо, где беззвучно ветвились чужие молнии.

— Папа… — прошептала я. — Папа, смотри!

Папа уже смотрел. Он высунулся из машины, задрав голову. Его лицо в свете этих странных молний стало бледным, чужим. Рядом, из других машин, тоже выходили люди. Стояли, запрокинув головы, и молчали.

Тишина. Абсолютная. Ни грома. Ни ветра. Только эти беззвучные вспышки — фиолетовые, зелёные, сиреневые, — рвали небо на куски.

Мне стало холодно. Не снаружи — внутри. Как будто кто-то провёл ледяным пальцем по позвоночнику. Снизу вверх. Медленно. Я поёжилась.

Это было неправильно. Молнии должны греметь. Они должны бить в землю. Они должны быть белыми или жёлтыми. А эти — чужие. И тишина… Тишина была хуже любого грома. Она давила на уши. На грудь. Не давала дышать.

— Пап, что это? — мой голос сорвался на шёпот.

— Сиди в машине, — сказал папа. Голос у него был незнакомый. Резкий. — С мамой. Дверь закрой.

Он не посмотрел на меня. Он смотрел на небо. И в его глазах я увидела то, что испугало меня больше всего.

Страх.

Настоящий. Взрослый. Папа боялся.

Я вжалась в сиденье. Мама молча сжала руль. Костяшки её пальцев побелели. Я хотела спросить ещё что-то, но слова застряли в горле. Я снова посмотрела в окно.

Над мостом, в разрыве чёрных туч, мелькнуло что-то огромное. Тёмное. Оно было больше самолёта. Больше дома. Оно висело там, наверху, и не падало. Просто висело. И смотрело.

Или мне показалось.

Я зажмурилась. Сильно-сильно. До цветных кругов под веками. Я хотела обратно. В игру. В «Гримм». На диван, к Бублику, к попкорну. Где монстры — понарошку. Где добро всегда побеждает.

Но когда я открыла глаза, ничего не изменилось. Небо всё так же рвали чужие молнии. Папа всё так же стоял у машины, маленький и хрупкий под этой жуткой, безмолвной бурей. А где-то там, за тучами, пряталось то самое тёмное, огромное.

И я вдруг поняла.

Это не гроза.

Это что-то другое. Что-то, чего не показывали в «Гримм». Что-то, с чем Ник Буркхардт, наверное, не справился бы.

Я сжала в кармане кусочек ракушки — маленький, шершавый, с той самой речки. Единственное, что осталось от сегодняшнего счастья. Прижала его к ладони так сильно, что стало больно.

И стала ждать.

Пробка не двигалась.

Тишина стала густой, как кисель. Она давила на уши, на грудь, не давала дышать. Я сидела, вжавшись в сиденье, и смотрела в окно. Чужие молнии всё ещё рвали небо — беззвучно, страшно, неправильно. Фиолетовые. Зелёные. Сиреневые. Они вспыхивали и гасли, как будто там, наверху, кто-то включал и выключал огромные лампы.

И вдруг —

Вой.

Он ворвался в салон, как нож. Пронзительный, режущий, нечеловеческий. Я вскрикнула и зажала уши руками. Не помогло. Вой проходил сквозь ладони, сквозь кости, прямо в мозг. Он шёл отовсюду: из радио, которое папа тут же вырубил, из маминого телефона, из динамиков на столбах вдоль дороги. И голос. Металлический. Мёртвый.

«Всем гражданам! Немедленная эвакуация в ближайшие убежища! Уровень угрозы „Омега". Повторяю: Всем гражданам! Немедленная эвакуация в ближайшие убежища! Уровень угрозы „Омега". Это не учения!»

Слова падали, как камни. Тяжёлые. Холодные. Я не понимала, что такое «Омега». Но от того, как это говорили, у меня внутри всё сжалось в ледяной комок. Это не учения. Это по-настоящему.