Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 33 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— А ты? — спросил Кеды. — Ты по какой статье?

Романов откинулся на стену, и холод прошёл сквозь ткань формы, ударил в спину.

— Мошенничество, — сказал он. — 23 миллиона. Смешно, да?

Кеды хмыкнул — безрадостно, с ноткой отчаяния.

— Здесь у всех смешно, — сказал он. — У одного — наркотики, у другого — кража, у третьего — разбой. Все смешные. Только смех здесь не веселит.

Тишина повисла между ними. Гул ламп стал громче, как будто система переключилась на более мощный режим. Романов смотрел на свои руки — на шрамы, на въевшуюся грязь, на мозоли, которые не сходили даже после недели в отпуске.

— Ты говорил, что был жандармом, — сказал Кеды, и голос его стал задумчивым. — Как там, в ЖК?

Романов повернул голову. Смотрел на Кеды, на его лицо, которое было открытым, как у ребёнка, который ещё не научился врать.

— Как везде, — сказал он. — Система. Только форма другая. А здесь — какая система?

Кеды моргнул, и в его глазах мелькнула растерянность.

— Здесь — другая, — сказал Романов. — Здесь — выживание.

Кеды замолчал, переваривая слова. Пальцы его перестали сжимать матрас, и он откинулся на стену, тоже чувствуя холод, который проходил через ткань формы.

В казарме было тихо. Только редкие шаги, чьё-то дыхание, звук открываемой тумбочки. Кто-то читал книгу, кто-то смотрел в стену, кто-то просто лежал, закрыв глаза. Запах пота и сырой ткани становился привычным, как дыхание.

Романов разложил вещи на койке. Форма — серая, с гербом Империи на рукаве, с нашивкой, на которой было вышито «ИГШ». Берцы — тяжёлые, с высокой шнуровкой, с металлическими носками. Мыло в серой бумаге, бритва с тусклым лезвием, которая, если верить инструкции, должна была прослужить месяц. Носки — казённые, грубые, с белыми полосами на мысках, которые через неделю превратятся в серые пятна.

Пальцы взяли мыло, поднесли к носу. Запах дешёвого мыла — резкий, химический, как в камере. Романов положил мыло в тумбочку, закрыл дверцу. Металлическая дверца стукнула о корпус, и звук разнёсся по казарме, как выстрел.

Вспомнил, как двадцать лет назад сидел в такой же казарме, на такой же койке, и смотрел в окно на такое же серое небо. Тогда он был молодым, и в руках у него был автомат, а не бритва. Тогда он думал, что война — это что-то внешнее, что можно победить. Теперь он знал, что война — это то, что внутри. И она не кончается.

Кеды заворочался на своей койке. Пружины скрипнули, и он повернулся на бок, лицом к Романову.

— Степаныч, — сказал он, и в голосе его появилась нотка просьбы. — А ты научишь меня? Ну, как там, на войне. Что делать, куда бежать, откуда стреляют.

Романов смотрел на Кеды. Молодой, испуганный, с надеждой в глазах, которая была последним, что у него осталось.

— Научу, — сказал он. — Если будешь слушать.

Кеды кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — не уверенность, а скорее благодарность.

— Буду, — сказал он. — Обещаю.

Романов отвернулся к окну. Небо было серым, без точек. Но знал, что скоро оно станет другим. Год. Всего год. Он переживёт его. И он научит этого парня выживать. Потому что выживание — единственное, чему научила его война.

Пальцы сжали край матраса, и пружины скрипнули под нажимом. Романов закрыл глаза, слушая гул ламп и дыхание двадцати человек, которые спали, не спали, ждали. Казарма пахла потом и страхом, и этот запах стал новым домом.