Книга Мы сотрем ваше прошлое, страница 129 – Анита Гамильтон

Голос начал подводить, но Люси продолжила.

— Я всю жизнь думала, что заботилась о ней, потому что она не видела. Покупала продукты, водила к врачу, следила, чтобы вещи лежали на тех местах, которые бабушка называла «единственно логичными», хотя этой логики не находил никто, кроме нее. Я злилась, когда она сама таскала мебель, готовила возле горячей плиты или выходила куда-нибудь одна, а она каждый раз объясняла, что отсутствие зрения не превратило ее в комнатное растение и если я еще раз попробую переставить ее чашку, она начнет хранить ножи в неожиданных местах.

Кто-то тихо рассмеялся.

Люси тоже улыбнулась сквозь слезы.

— Только теперь я понимаю, что все было наоборот. Это она держала меня за руку всю дорогу. Просто делала это так, чтобы я не заметила и не начала спорить. Когда мне было страшно, я возвращалась к ней. Когда случалось что-то хорошее, первым человеком, которому хотелось рассказать, тоже была она. Я могла объехать полмира, оказаться среди людей, у которых машины стоят дороже нашего дома, попасть в совершенно невероятное количество неприятностей и все равно знать: в Квинсе есть кухня, на которой сидит бабушка в своем леопардовом халате и обязательно спросит, ела ли я, прежде чем начать выяснять, кого на этот раз надо ударить сковородкой.

Теперь Люси уже не пыталась вытирать слезы.

— И я очень злюсь на нее за то, что она сейчас не здесь. Потому что если существует хоть один человек, способный пропустить собственные похороны из принципа, это Эл. Она бы опоздала, раскритиковала цветы, потребовала бурбон и обязательно сказала, что фотографию можно было выбрать получше.

На этот раз смех был громче.

Он прошел по залу мягкой волной и исчез.

— Но если она чему-то меня и научила, то, наверное, тому, что дом — это не стены. Дом — это человек, рядом с которым можно быть испуганной, злой, глупой, счастливой, совершенно невыносимой и все равно знать, что тебе откроют дверь. Для меня таким человеком всегда была бабушка.

Люси посмотрела на фотографию.

Все слова, которые она писала ночью, закончились гораздо раньше. Остались только те, которые она не собиралась говорить.

— Я не знаю, где ты сейчас, ба. Но очень надеюсь, что где бы ты ни была, там есть нормальный кофе, сигареты продаются без идиотских налогов, мебель поставляется уже собранной, а никто не пытается заставить тебя носить что-нибудь бежевое. Я люблю тебя. И я не знаю, как вернуться домой без тебя.

Она замолчала.

Сначала в зале никто не двигался.

Люси опустила голову и уже собиралась отойти от стойки, когда с последнего ряда раздался знакомый прокуренный голос:

— Ну, во-первых, фотографию могла выбрать получше.

У Люси перестало биться сердце.

Кто-то резко втянул воздух. Марк подавился жвачкой. Несколько человек одновременно обернулись, один из стульев с противным скрипом проехал по полу.

Блэйз вскочил настолько быстро, что его стул опрокинулся назад и с грохотом ударился о пол.

— Твою мать.

Кажется, это были самые эмоциональные два слова, которые Люси когда-либо слышала от него.

На последнем ряду медленно поднялась маленькая старушка.

На Эл было красивое черное платье — строгое, элегантное, явно выбранное специально для случая. А поверх него, полностью уничтожая весь траурный эффект, красовался ее любимый леопардовый халат: старый, потертый на локтях, перехваченный широким поясом, с карманом, из которого подозрительно торчал край пачки сигарет.