Книга Нас предупреждали, страница 40 – Челси Ичасо

— Можешь оставить себе. Она хотя бы не желтая – всяко лучше той кошмарной дутой куртки, которую ты носишь, когда холодно.

У меня отвисает челюсть. Я смотрю на него и вижу, что он хитро улыбается.

— Шучу, – со смехом говорит он. – Ты никогда в жизни не выглядела плохо.

Внутри у меня все трепещет.

— Даже в первом классе, когда мама подстригла меня «под горшок»?

Он смеется, и этот глубокий звук одновременно будоражит и успокаивает меня.

— Даже тогда, когда тот одичавший кот в порту расцарапал тебе глаз, и он так распух, что не открывался.

— Если животное целый день выпрашивает еду, а ты даешь ему остатки своего мороженого, можно ожидать, что оно окажется чуть более благодарным.

— По-моему, твой папа нацепил себе на глаз такую же повязку, чтобы составить тебе компанию на барбекю в День первых поселенцев.

От этого воспоминания у меня перехватывает дыхание, как от удара в живот.

— Ага, я переживала, что выгляжу как пират, и он сказал, что мы можем быть пиратами вместе. – Мои губы изгибаются в полуулыбке. – Если на то пошло, он сделал себе вопиюще уродливую стрижку, когда увидел, что мама сделала с моими волосами.

Калеб кивает:

— Это было что-то с чем-то. Твой отец умел рассмешить.

— Умение шутить далеко не так важно, как личное присутствие… – мой голос дрожит, и Калеб придвигается ближе и кладет ладонь мне на спину в неуклюжей попытке утешить меня.

— Прости, Иден.

У меня так сдавило горло, что я с трудом могу пробормотать что-то в ответ. Вот поэтому я и не люблю говорить – даже думать – об отце. Это дарит мне ощущение счастья и боли в равных дозах, но в конечном итоге боль побеждает.

Потому что в конечном итоге не имеет значения, как он проявлял свои отцовские чувства. Лишь одно имеет значение – то, что он меня бросил.

На самом деле, я его защищала – тогда, когда все полетело к чертям. Когда друзья Калеба – в то время и мои друзья – еще разговаривали со мной. Но я отказывалась верить, что мой отец мог совершить такое преступление. Я сказала им, что их родителям, возможно, надо научиться считать свои деньги. В общем, все закончилось не слишком хорошо. Я с таким рвением и упорством доказывала им, что их обвинения беспочвенны, была так уверена в том, что нас с отцом оправдают.

Разумеется, нас так и не оправдали. Мой отец бросил меня в разгар войны, которую я не просила начинать.

Мы доходим до центральной части города, и я бросаю взгляд на освещенную вывеску «Куриного домика».

— Уверен, что не хочешь туда вернуться, пока твои друзья не съели всю твою курицу и не угнали фургон?

— Они не настолько плохие, – закатив глаза, отвечает он.

— Ну конечно, нет. То есть, они не кажутся такими человеку, который такой же чокнутый.

— Ты знаешь, я…

— Мэй живет вон там, – перебиваю я, указывая на темный конец улицы, где начинается жилой микрорайон. – Со мной реально все в порядке.

— Это хорошо. – Он делает широкий шаг в указанном мною направлении. – Может, и правда ничего не сломала.

Я ворчу себе под нос и перехожу через улицу вместе с ним.

— Так что, ты нашла что-нибудь после нашего ухода? – спрашивает он.

Я вспоминаю татуировку на внутренней стороне запястья Николаса Блэкмора – такую же, как у моего отца, если память меня не подводит.

— Я пыталась найти Аделину Блэкмор, – наконец отвечаю я. – Но она переехала, потом моталась по разным психиатрическим заведениям и закрытым школам. В конце концов поселилась в каком-то доме коллективного проживания и фактически исчезла с лица земли.