Книга Моряк, страница 131 – Ларс Кеплер

Адама Гибсона вводит ещё один мужчина — дежурный начальник. Подписываются бумаги, бородатый сотрудник выходит.

На Гибсоне светло-серая мягкая одежда и тапочки. Волосы длиннее, чем во время процесса: падают на лицо и шею, делая его похожим на рыцаря из исторического фильма.

Он садится напротив.

Теперь худший серийный убийца Швеции всего в метре от неё, так близко, что Бьянка чувствует сладковатый запах пота от его тела. В любой момент он мог бы встать, протянуть руки через маленькую стеклянную перегородку и схватить её за горло.

Бьянка думает о банальном насилии, о котором говорила Сторм: когда физически более сильный просто пользуется властью, которую даёт ему сила.

— Привет, я Бьянка, — говорит она и сглатывает.

— На улице холодно? — дружелюбно спрашивает он.

— У меня щёки красные? Я шла от станции.

— Это даже мило.

— Начнём?

— Да.

— Как ты хочешь это устроить? У меня нет никакой программы — только слушать, задавать вопросы и пытаться выйти на откровенность.

— Расскажи о себе, — говорит он.

— Ого, к этому я не готовилась. Хорошо… что ты хочешь знать?

— Просто любопытно.

— Я окончила Высшую школу журналистики в Стокгольме, сначала работала в Expressen, делала репортажи для Kupé, вела подкаст о старых убийствах, до недавнего времени была в редакции Crime Scene… но ты спрашивал не об этом, — говорит она, ненадолго опускает глаза, несколько секунд думает и снова смотрит на него. — Начну сначала. Я… выросла в христианской секте, «Маранафа». Они против абортов, не верят в эволюцию, поддерживают физические наказания детей, не одобряют образование и так далее — ты понимаешь… Я знала, что произойдёт, если поступлю на журналистику, но всё равно не могла в это поверить… Когда меня приняли и я согласилась учиться, со мной порвали все: друзья, родственники и… моя семья. Мама, папа, младший брат… С тех пор я никого из них не видела и ни с кем не говорила… Но думаю о них каждый день, надеюсь, что они думают обо мне, скучают… хотя на самом деле не верю. Думаю, меня просто стёрли.

— Тебя били в детстве? — спрашивает он, вытягивает руку и медленно проводит пальцем по верхнему краю стеклянной перегородки.

— Уберите руку, — говорит сотрудник.

— Тебя били в детстве? — повторяет Гибсон, опуская ладонь на стол.

— Нет… или… я обычно говорю «нет», но папа наказывал нас ферулой — это такое приспособление для…

— Я знаю, — спокойно перебивает он.

Бьянка отводит взгляд от Гибсона, смотрит на засохшие брызги на стеклянной перегородке, делящей стол пополам, и думает, что опасно рассказывать ему слишком много. Она уже зашла слишком далеко. Нужно отдавать ровно столько себя, чтобы возникло доверие. Он не должен её полюбить. А если зациклится на ней? Она похожа на его русалок. А если он сбежит?

— Начнём первое интервью? — спрашивает она.

— Ты не хочешь детей, — констатирует он.

— Я откладывала этот вопрос, но нет… не хочу.

— Потому что была бы плохой матерью?

— Нет… хотя, возможно, и была бы. Дело в другом: я так и не научилась разбираться в том, что для меня значат освобождение и свобода… а если есть дети, им ведь нужно давать свободу, даже если тебя это пугает.

— Интересно… но причина не настоящая.

Она пожимает плечами.

— Я одна, — говорит Бьянка и дрожащей рукой проводит по губам. — Было два долгих романа, несколько случайных связей. Своего человека не нашла и начинаю думать, что проблема во мне, что мне недостаёт чего-то необходимого… что-то важное, человеческое, секта во мне разрушила.