Книга Погоня за судьбой, страница 271 – Ди

В этой покорности Тамберга не было борьбы — была лишь тихая, страшная готовность к концу, которую я узнавала. Не в нём — а в той себе, годы назад.

Седой тем временем нанёс очередной размашистый удар, тряхнул рукой, повернулся ко мне и спросил:

— Лиза, не хочешь поучаствовать? В конце концов, он и твоей смерти хочет.

— Нет, не хочу, — отказалась я. — Он ничего мне не сделал.

— Ну, как знаешь… Что ты чувствуешь, Расмус? Тебе больно? — Седой нахмурился, изучая старика, который уже уронил голову на грудь. — Эта боль заглушила твою внутреннюю, от того, что случилось с твоим отпрыском?.. Чего ты молчишь? Ну вот, отключился… — Он наклонился и приподнял веко Тамберга. — А что это тут у нас? Да он нас пишет, представляешь, Арни? Смотри-ка, его глаза всё записывают. Давай кончать его…

Арни достал из кармана полиэтиленовый пакет и с явным нежеланием протянул его в сторону Седого. Взяв пакет, Седой накинул его на безвольно повисшую голову Расмуса. А у меня внутри всё оборвалось и рухнуло вниз — в холодную пустоту, которая всегда была где-то там, на дне чёрной ямы в душе. Я смотрела, как полиэтилен натягивается на лице старика, и чувствовала, как пот проступает на спине. Было страшно. Не за Тамберга — за Седого. За то, с какой лёгкостью он переступал черту, за которой я сама когда-то оказалась…

Слово сорвалось с губ прежде, чем оформилась мысль:

— Хватит.

Голос был хриплым, чужим, едва слышным, но Седой замер с уже натянутым на голову Тамберга пакетом. Медленно повернулся — его взгляд был пуст, как у снайпера перед выстрелом.

— Это ещё почему?

В горле полыхал пожар, и я сглотнула, пытаясь продавить ком, чтобы дать дорогу словам.

— Я… не знаю вашей истории, но знаю, что происходит, когда в человеке умирает последнее, что мешает ему стать чудовищем. Я слишком долго смотрела этому в глаза. Смотрела в зеркало, считая суставы, которые… сломала в ту ночь. — Я рефлекторно сглотнула, вспомнив розовый дом. — Мы… мы обязаны цепляться за то, что ещё отделяет нас от чудовищ, даже если уже сорвались. Я знаю, что происходит, когда человек разрешает себе всё… Я сама прошла эту черту, давно, на другой планете. И знаешь, что там, по ту сторону? — Вопрос повис в воздухе — Седой внимательно слушал, не перебивая. — Пустота. Ты не станешь сильнее. Ты просто… перестанешь быть тем, кого мог бы пощадить. А потом и щадить будет некого.

Седой, чуть прихрамывая, подошёл вплотную ко мне, достал откуда-то наполовину скуренную сигару с чёрным обугленным кончиком. Спросил:

— Ты хочешь, чтобы я отпустил его? Ты понимаешь, что он — рептилия, хладнокровный убийца? Возможно, даже хуже — он отдаёт приказы.

— Но он же тоже человек. Человек, у которого… отняли сына.

Седой привалился к стене рядом со мной, раскурил сигару и выпустил под потолок облако дыма.

— Ты знаешь, что чувствует человек, который потерял всё? — Он не ждал ответа, глядя куда-то сквозь стену. — Свободу. Страшную, леденящую свободу, когда ты уже переступил черту и знаешь — назад пути нет. Ты можешь всё, ты ничем не связан. Ты уже мёртв — а потому непобедим. Мне знакомо это чувство. Оно притупилось со временем, заросло бытом, как старый шрам, но теперь… когда эта чёрная бездна надвигается на нас, шрам снова разошёлся. И старая свобода вернулась — пьянящая, как первый глоток виски после долгой завязки… Ты правда хочешь, чтобы я снова надел на себя ошейник — «человечность», «правила» — когда весь наш мир вот-вот сорвётся с поводка?