Книга Погоня за судьбой, страница 616 – Ди

Её рука легла мне на шею, пальцы вцепились в волосы, и я вдруг решилась на то, чего не смела сделать раньше. Моя рука — не ладонь, а инструмент, холодный биотитановый захват — скользнула под её юбку, на кожу, трепещущую под тонким слоем белья, и она вздрогнула — не от отвращения, не от холода, а в ошеломлении. В шоке от того, что прикосновение было одновременно и желанным, и невыносимым. От того, что оружие, которым вырывали сердца, может изображать нежность.

В неё входил металл, который час назад ломал кости, и она знала это. Знала — и не отстранялась.

А мне стало не по себе — я касалась жизни тем, что было создано для смерти, и не могла остановиться. Ведь если остановлюсь, останется только тишина — и в тишине зазвучат её слова:

«Я боюсь тебя…»

Неожиданно вдалеке забился акустический пульс, и пульс этот, чужой и наглый, ворвался в нашу трещину, заполнил собой тишину страха, вытесняя её и примешиваясь к нашим тихим стонам. Звуковая волна, отскакивая от щербатых развалин, выраставших из затопленной прибрежной полосы, запрыгивала в пролом окна, отчётливо резонируя от пустых стен. Звук вёл себя как захватчик, заполнял все пустоты, все углы, как вода — без спроса.

Далеко на берегу, на холме, возле дороги, тянущейся вдоль серпантина, горели габаритные огни. Кто-то врубил музыку на всю катушку, и она сотрясала окрестности биением невидимого сердца — к которому тут же подключились барабаны и рвущая душу электрогитара. Тяжёлый металл наполнил собою воздух над водой. Он был гуще тумана, им можно было дышать, как ядовитым газом.

Голос взял верх над музыкой, оседлал её вступлением:

So save me…

(Так спаси же меня…)

А затем мелодично запел-закричал с надрывом хорошо заточенного ножа:

Here's a hammer, build a ladder,

(Вот молот, строй свою лестницу,)

it's a long way up to Heaven.

(до Небес — твой путь неблизок.)

If I dig, it might take as long,

(Если копать — займёт, наверно, столько же,)

but maybe in Hell, that's where I belong…

(но, может, мне и место — в Аду…)

… Руки Софи наконец раскрепостились, но мы даже не раздевались — в этом не было нужды. Не было в этом и ни капли сладости. Мы молча пытались выжечь страхом другого рода тот животный ужас, что застыл в её глазах в переулке после бойни. Заменить страх передо мной страхом потерять себя в этом тёмном, грязном, безнадёжном соединении. Мы не снимали одежду — мы сдирали с себя последние намёки на человечность, чтобы то, что было под ней, не могло больше предать нас иллюзией, что мы — люди, а не два сгустка боли, ищущих друг в друге форму, погружаясь друг в друга всё глубже и глубже…

… Seven days and seven nights

(… Семь дней и семь ночей)

avoiding heat from the fires,

(укрываюсь я от жара пожарищ,)

and I have walked this path before,

(и этой тропой я шла уже,)

I am afraid I'll lose it all.

(боюсь, что потеряю всё.)

Somebody, save me! Somebody, save me…

(Кто-нибудь, спаси меня! Кто-нибудь, спаси же меня…)

I've been trying so hard, but I can't see that far,

(Я так старалась, но не могу заглянуть так далеко,)

so save me!

(так спаси меня!)

… И в момент, когда под пулемётные очереди барабанов убийственное соло электрогитары взрезало темноту, она изо всех сил впилась в меня. Вгрызлась, прокусила губу до крови, до самого мяса, вогнав меня в оцепенение. Спустя долгие секунды, поглощённые криком электрогитары, замерла и музыка — но лишь на миг, в отличие от моего спёртого дыхания. Не оборвалась — лишь сделала вид; протяжный крик «Saveme!» сменился несколькими секундами завораживающей тишины — и гипнотизирующая своей методичной яростью мелодия перешла на полтона выше, на новый уровень, накладываясь на агонию от укуса — такую острую и желанную на фоне глухих, почти мёртвых ощущений с горячего, влажного мехапротеза, пальцами погружённого в воплощённую нежность.