Книга Погоня за судьбой, страница 970 – Ди

В стороне небо занимал огромный белый шар, из-за круглой груди которого на меня таращился фиолетово-червлёный полумесяц. Ослепительно мерцая, он обжигал глаза даже сквозь несколько слоёв защитного купола и закрытые веки. Ощущения в руке менялись, оттенённый болью мороз постепенно переходил в жар. Ультрафиолетовый зной и холод танцевали вокруг конечности, вызволенной наружу — и, сомкнувшись в объятиях, они утопили её в себе.

И пришло отсутствие — не боль. Чувство, что рука перестала быть частью тела. Сначала она стала стеклянной, хрустальной — я видела, как свет проходит сквозь неё. Потом стекло начало трескаться от жаро-холода, рассыпаясь на бриллиантовую пыль, которую тут же сдувало в никуда ледяным, шквальным ветром.

Это было не страшно. Это было прекрасно. И от этой красоты хотелось выть, потому что вместе с перебинтованной, окровавленной рукой в ультрафиолетовом вихре испарялась последняя иллюзия, что я — это моё тело. Оставалась только чистая, беспримесная боль существования, и она заполняла собой всё.

Карусель агонии набирала обороты. Жгучие слёзы струились по щекам, смешиваясь с горячим по͐том, а я погружалась всё глубже внутрь себя…

… За окном виднелась округлая верхушка полимерной юрты и сизые камни за укреплённым стеклопластиком. Почему-то я точно знала, что эти камни шершавые, как наждак. Владимир Агапов стоял возле прямоугольного окошка, сквозь которое по белой комнате разливалось сиреневое свечение.

— Человеческое тело — сложнейший механизм, в котором всё взаимосвязано, — скрипуче говорил он. — Но всегда находятся те, кто тратит его безграничные возможности на то, чтобы отбирать чужие крохи. Хотя под боком у нас невообразимые горизонты. Просто непредставимые…

Девушка с цветастой прядью в волосах, с ногами взгромоздившись в кресле поодаль, тихо усмехнулась:

— Новый человек создаётся не только знаниями. Когда об этом забывают…

Старик закончил за неё, глядя в пустоту:

… — происходит вот такое.

— Видимо, такова человеческая суть, — девушка обвела рукой комнату, и вместе с ней — всё, что нас сюда привело. — Может, всё дело в хватательном рефлексе? Ведь именно он появляется у младенца одним из первых. А значит, вытравить его сложнее всего.

— Без него младенец не смог бы выжить, — задумчиво возразил Агапов. — Здесь что-то другое. Потеря чувства меры, помноженная на осознание собственной конечности и утонувшая в страхе неизвестности…

— Я верю, что можно всё изменить, — произнесла девушка. — И Лиза тоже всегда в это верила, хоть и не признавалась.

Взгляд её карих глаз обратился ко мне. Я же замерла, словно мышь на ночной веранде, застигнутая врасплох включённым светом, и слушала этих двоих. Возникнув здесь из пустоты, я пыталась сориентироваться в пространстве. Голоса звучали слишком чётко, картинка была слишком яркой, лишённой полутонов, как в детской книжке. Обстановка не казалась угрожающей — она казалась ненастоящей. Но это был единственный доступный покой, и я ухватилась за него, как утопающий за соломинку.

— Она так и не поняла всей важности этого предмета, — с горечью произнёс старик. — Будь у неё больше информации, всё могло бы закончиться иначе.

— Ничего ещё не закончено! — неожиданно резко возразила девушка, но тут же понизила голос. — И, знаете ли, было как-то не до этого. Перед ней, как и передо мной стоял вопрос выживания в принципе. То, что мы сейчас здесь, на Ковчеге — это просто сродни чуду.