Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 110 – Pauline Lents

— Нет… — выдохнула она тихо, сдерживая подступающий гнев. — Нет, вы не могли зайти так далеко.

Ярость снова подступила к горлу, и на этот раз сдержать её надолго Шион уже не смогла. Либо Лирхт и Готье в своих поисках зашли дальше, чем она предполагала, и оставили ей этот труп как немой намёк, предоставив самой разбирать его смысл, либо нарочно путали след, подбрасывая то, что должно было увести её мысль в сторону. Внутри всё сжалось ещё сильнее.

— Мрази, — выговорила она, и в этом слове было уже не потрясение, а чистая, давняя ненависть. — Жалкие, изощрённые мрази.

Вместо возвращённой Паулин ей прислали расчленённый труп родственницы, и этого хватило, чтобы в Шион пошла трещина: взгляд метался от ящика к письму на полу, от письма — обратно, пытаясь удержаться на холодном разборе происходящего, но злоба уже брала верх, а те, кто застыли у двери, видели перед собой не только расчленённое тело наследницы дома, но и то, как по лицу их хозяйки, обычно сухому и холодному, проходит опасный излом.

— Вон, — бросила Шион, не повышая голоса; углы губ болезненно дёрнулись от подступившей мерзости.

Слуги двинулись мгновенно, но ещё не успели выскользнуть за дверь, когда Шион шагнула к ящику и ударила в его бок с такой силой, что дерево с треском подалось внутрь. Щепа и осколки посыпались на лицо Вивьен, застряли в волосах, скользнули по застывшей гримасе ужаса. У двери кто-то ахнул уже без всякой попытки это скрыть: в их глазах Шион оставалась женщиной, давно перешагнувшей тот возраст, когда от тела ждут подобной силы, и оттого этот удар показался почти противоестественным.

Она вскинула на слуг короткий, тяжёлый взгляд, в котором вопрос читался яснее слов: почему они всё ещё здесь и смеют смотреть на то, что она делает. Только после этого они окончательно исчезли за дверью, и створка за ними закрылась.

Шион нагнулась за письмом. Бумага на полу была смята. Она расправила её медленно, чувствуя, как собственное дыхание идёт слишком тяжело, и снова вчиталась в короткую строку.

— Вы вернули не ту, — произнесла она низко, почти спокойно. — Впрочем, скоро мы встретимся, твари.

Она подняла голову и посмотрела в окно. Взгляд ушёл за двор, к голым деревьям, к дороге, которую теперь предстояло пройти. Плащ, брошенный на кресло, она подхватила одним движением, накинула на плечи и, не задержавшись больше ни на миг, вышла из кабинета.

1

Родовой дом Альвескардов принял её днём, когда утро уже успело отойти достаточно далеко, чтобы дорога из собственных земель превратилась в тупую тяжесть под рёбрами и дорожную пыль на подоле. Камень стен держал тепло, но не давал уюта; мрак здесь был не показным, а рабочим, таким же, как в подземных залах культа, только вписанным в человеческий быт. Свет входил в высокие окна скупо, ложился на тяжёлую резьбу дерева, тёмные панели, бронзу и следы старых перестроек, в которых этот дом не терял достоинства, а только наращивал его, делаясь ещё богаче и ещё мрачнее.

Кабинет Лирхта дышал дымом, старым деревом и крепким алкоголем. На базе наёмников он держал пространство нарочно проще: там оставалось только то, что требовалось для работы, допроса или короткого приказа, но даже в этой нарочитой сдержанности всё равно проступали его повадки — тяжёлый стол, собранные в точный порядок бумаги, кресло, поставленное так, чтобы видеть вход, огонь или лампа не ради уюта, а ради контроля над комнатой. Здесь, в родовом доме, та же логика была развёрнута уже без нужды что-либо упрощать: тёмное дерево, глубокое кресло у огня, бронза, плотные ткани, дорогие вещи, не выставленные напоказ, а давно и прочно вросшие в быт. Лирхт сидел у стола, чуть откинувшись назад. У локтя стоял стакан с крепким алкоголем, на столешнице лежали раскрытые бумаги, и вся его неподвижность уже сама по себе выглядела предупреждением.