Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 118 – Pauline Lents

Всё, что он до сих пор делал, оказалось слишком медленным: осторожные подступы, обходные ходы, выжидание, привычка сперва наблюдать и только потом трогать. Времени на аккуратность больше не оставалось.

За дверью ещё стоял холод коридора, а у Паулин уже пересохло во рту от слов, которые предстояло выговорить напротив его брата.

Взгляд прошёлся по комнате сам собой, и сравнение с тем кабинетом на базе всплыло почти сразу. Там всё было голым, жёстким, сведённым к одному делу: стол, огонь, бумаги, стул, ничего сверх того, что нельзя было бы оправдать работой, допросом или коротким приказом. Здесь те же привычки уже не прятались за нуждой. Шторы были тяжелее, дерево темнее, бронза спокойнее, камин держал тот же полумрак, но уже без попытки казаться просто удобством. Даже бумаги на столе лежали так, будто беспорядок и здесь существовал лишь в той мере, в какой Лирхт сам позволял ему быть.

Она остановилась напротив, не садясь. Руки скрестились на груди сами собой — не жест защиты, а короткая, упрямая попытка удержать внутри всё, что уже успело подняться по дороге сюда.

— Я хотела попросить кое-что, — произнесла она, и собственный голос показался ей суше, чем хотелось.

Взгляд от бумаг он не оторвал. Лишь одно плечо едва заметно качнулось, будто сама необходимость слушать уже казалась ему лишней.

— Нет, свадьба отменена не будет, — произнёс Лирхт с ленивой ровностью. — Иллюзий насчёт возвращения домой тоже советую не питать.

Паулин посмотрела на него с той сухой неприязнью, которая у неё появлялась всякий раз, когда он позволял себе угадывать не чувства, а удобный для насмешки вариант.

— Речь о Люси, — сказала Паулин, и пальцы на локтях невольно сжались крепче, будто само имя требовало от неё большего самообладания, чем весь этот разговор до сих пор. — О моей сестре.

Тишина после этих слов не успела стать тяжёлой, но уже успела сделаться неудобной. Бумага под его рукой шуршала ещё мгновение, будто даже теперь он не собирался сразу признавать её просьбу чем-то достойным веса. Лишь затем Лирхт медленно поднял взгляд — не резко, не с раздражением напоказ, а с той холодной, вязкой внимательностью, которая у него всегда означала одно: он услышал больше, чем хотел бы.

— Вот как, — произнёс он наконец, и уголок рта едва заметно дрогнул, будто сама просьба показалась ему одновременно нелепой и слишком дерзкой. — Значит, в качестве свадебного дара ты решила потребовать у меня сестру.

Взгляд его Паулин выдержала прямо.

— Я не прошу, — сказала она ровно, и в этой ровности уже слышалось не смирение, а предел терпения. — Я просто ставлю тебя перед фактом. Пока я не буду уверена, что Люси жива, пока не увижу её своими глазами и не пойму, что после всего отнятого ей хотя бы позволят дальше жить собственной жизнью, я сделаю всё возможное, чтобы и дальше пользоваться мною вам стало невыносимо.

Пальцы на её локтях медленно разжались; голос, напротив, сделался только чище.

— Либо ты идёшь на эту незначительную для тебя уступку, — продолжила она, не сводя с него глаз, — и я продолжаю подыгрывать этому спектаклю. Либо очень скоро тебе придётся иметь дело уже не с невестой, а с проблемой.

На этот раз насмешка не оформилась вовсе. Раздражение проступило раньше неё — короткой, тёмной тенью, как если бы она не попросила, а вслух назвала то, что он предпочёл бы оставить без имени.