Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 128 – Pauline Lents

Тишина после этого встала мгновенно.

По ряду свидетелей и советников почти сразу прошло одно и то же движение: головы опустились, плечи стянулись, будто само пространство уже подсказало им, кто именно вошёл в эту сцену и кому теперь принадлежит право говорить. Никто не осмелился поднять взгляд первым.

Лирхт, тяжело дыша, всё же поднял голову. Через зал, сквозь эту внезапно сделавшуюся вязкой тишину, он сразу нашёл взглядом Готье. Тот уже тоже смотрел на него — с тем же ещё не остывшим бешенством, с той же ненавистью, которую даже вмешательство сверху не смогло перебить.

Тот советник, что всё это время стоял в центре, заговорил первым, не поднимая головы:

— Владыка… простите, — сорвалось у него почти шёпотом; голос дрогнул слишком заметно.

Из ряда заговорил другой советник; дрожь уже пошла по плечам и рукам, будто тело среагировало на это присутствие раньше, чем он успел открыть рот.

— Мы не удержали, — поспешно выдохнул он, ниже сгибая голову. — Не справились. Не должны были допустить, чтобы вам пришлось вмешиваться лично.

Третий рухнул вперёд, будто тело само повело его ниже, к самому полу, и заговорил уже оттуда, с этой унизительной, дрожащей покорностью:

— Этого больше не повторится, господин, — выдохнул он ломко, цепенея всем телом. — Мы всё исправим.

Небольшая пауза легла сразу после этих слов. Тишина успела стать такой плотной, что в ней уже слышалось собственное сердцебиение.

Тьма ударила повторно сверху без предупреждения.

Тело последнего советника дёрнулось один раз — резко, нелепо, как у куклы, за нитку которой рванули слишком сильно. В следующее мгновение его просто разорвало. Не отбросило, не переломило: тьма вошла в него и распахнула изнутри, так что на камень брызнуло сразу всем — мясом, кровью, лоскутами ткани, тёплыми внутренностями.

По ряду остальных прошло судорожное движение. Несколько человек дёрнулись так, будто удар пришёлся и по ним тоже, и почти сразу все повалились ниже, к самому полу, повторяя тот же жест покорности, в котором только что умерший пытался спастись. Камень под ладонями глухо застучал от поспешных, ломаных движений.

Лирхт и Готье не смотрели туда.

Один, тяжело привалившись к стене, другой — всё ещё на полу у противоположной стороны, они продолжали смотреть друг на друга сквозь весь зал, хотя каждый уже успел уловить и этот влажный удар по камню, и то, как остальные рухнули вниз, срываясь в пол почти всем телом. У Лирхта по виску медленно стекала кровь. Готье дышал рвано, с трудом, и всё же не отводил взгляда. Ничего из случившегося не было для них неожиданным. Хуже было другое: знакомость. Та тяжёлая, выученная с детства ясность, с которой тело уже знает, что здесь могут разорвать человека за одно неверное слово. Именно так их учили с самого начала: стоять, дышать и жить дальше даже когда рядом всё ещё лежат свежие человеческие останки.

1

К вечеру зал уже успели привести в порядок, хотя порядок этот держался только на поверхности, как любая выученная пристойность в доме, где кровь никогда не считалась достаточной причиной отменять ужин.

Камень вымыли песком, уксусом и золой, воду в медных вёдрах сменили не один раз, тряпки, тяжёлые от крови и мелких кусков плоти, выжимали в те же вёдра, не поднимая глаз и не произнося ни слова. Там, где утром разорвало советника, плиты всё равно оставались темнее остальных; камень будто успел принять в себя часть казни и теперь хранил её не пятном, а внутренним потемнением, которое невозможно было стереть, не снимая верхний слой. Ритуал завершился не союзом, а дракой наследников, вмешательством владыки и смертью человека, чьё последнее оправдание даже не успело стать полезным.