Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 271 – Pauline Lents

— Ты будешь просить, — сказал он громче, выплескивая скопившуюся в нём ненависть. — За каждую ночь, за каждое утро, за каждый проклятый взгляд, которым ты проходила мимо меня, словно я был для тебя пустым местом. Сначала ты станешь молить о пощаде. Потом о новой дозе. В конце же попросишь позволения сделать следующий вдох.

— Ты чудовище! — крикнула Паулин, рванувшись из его руки.

Дверь тут же распахнулась. На пороге возникла Гертруда и застыла, увидев Паулин, вжавшуюся в изголовье, и пальцы Готье, всё ещё сомкнутые на её шее. Служанка уже открыла рот, но он бросил на неё короткий предупреждающий взгляд, от которого слова так и не прозвучали. Лишь тогда Готье отпустил Паулин, неторопливо поднялся и достал из кармана небольшой флакон, поставив его на тумбочку рядом с кроватью.

— Ты не умрёшь, Паулин, — произнёс он, выпрямляясь. — Я не позволю. Я слишком долго ждал, слишком многое вложил в это дело, чтобы лишиться тебя прежде, чем увижу твоё раскаяние.

Его взгляд опустился к флакону и задержался на мутном содержимом.

— Ты ведь не хочешь корчиться от боли, верно? — почти участливо добавил Готье. — Тогда советую выпить.

Гертруда обомлела. Её взгляд скользнул от флакона к измученному лицу Паулин, затем остановился на Готье, и понимание происходящего исказило побледневшие черты.

— Госпожа… — только и смогла выдохнуть она.

На его лице проступило уже ни перед кем не скрываемое удовольствие; разведя руки, он склонился перед служанкой, словно приветствовал единственную зрительницу представления, ради которой и был разыгран весь этот кошмар.

— О, моя первая свидетельница кары, совершаемой над Миорель, — произнёс он с торжеством в голосе, постепенно выпрямляясь. — Как же тебе повезло увидеть это собственными глазами.

Ещё раз окинув Паулин довольным взглядом, он направился к выходу, но у самого порога остановился и обернулся через плечо.

— Кстати, любовь моя, те голоса и шёпоты, которые ты слышишь во время приступов… не пугайся их, — добавил он нежно. — Это я зову тебя.

Дверь закрылась за ним мягко, почти бесшумно. Гертруда осталась стоять у порога, не в силах ни двинуться, ни заговорить, тогда как Паулин смотрела на тёмный флакон в немом ужасе, впервые понимая, что даже собственные мысли больше не принадлежат ей целиком.

1

Внутреннее пространство Паулин сохраняло прежний свет, ровный и бесконечный, не знавший ни источника, ни края. Шахматный стол стоял посреди белой пустоты, фигуры отбрасывали на гладкую поверхность тонкие золотистые тени, а Симба сидела напротив пустого места и передвигала их, словно продолжала партию с той, которая больше не могла следить за её ходами. Кандалы Лирхта не разрушили внутренний мир и не лишили его голоса; они заглушили этот голос для самой Паулин, запечатав естественную связь между её сознанием и тем, что жило глубже него. Боль, страх и ярость проникали сюда глухими толчками, однако ни слово Симбы, ни присутствие «Безымянной» не могли пройти обратно.

Симба сохраняла возможность выйти наружу, обрести отдельное тело и заговорить с Паулин уже не изнутри, а лицом к лицу. Её мать такой свободы не имела. Она оставалась частью этого пространства, ощущала каждый приступ хозяйки и видела, как чужой состав постепенно подчиняет её тело, но не могла ни покинуть нутро, ни предупредить Паулин о происходящем. Свет продолжал соединять их между собой, только женщина, которой он принадлежал, не чувствовала его и принимала возникшую тишину за собственное одиночество.