Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 411 – Pauline Lents

Мысли снова вернулись к Синклиту, к обещанию Мордрагона и к тому, что теперь дома оставались уже двое детей. Сомнение подступило настолько липкое, что она резко захлопнула книгу и ладонью ударила себя по щеке, словно пыталась выбить его из головы.

Эстер вздрогнула и испуганно уставилась на неё. Паулин тут же отложила книгу, взяла маленькое лицо обеими руками и несколько раз поцеловала в лоб.

— Милая, ты ещё совсем маленькая. Я знаю, ты, возможно, даже не поймёшь большей части того, что я сейчас скажу, — пальцы осторожно погладили её щёки. — Но запомни хотя бы одно: я всегда буду любить тебя и твоего брата больше всего, что у меня есть. Больше себя самой, больше всего остального.

— Ма… ма?.. — растерянно промямлила Эстер, вцепившись пальчиками в её рукав и всё ещё настороженно всматриваясь в лицо.

Слёзы всё-таки сорвались. Паулин прикусила губу, пытаясь удержать дыхание ровным, затем поднялась с кровати и отвернулась от Эстер, чтобы та не видела лица. Шаги до колыбели дались тяжелее, чем хотелось признать.

Наклонившись над Элизиаром, она осторожно коснулась губами его пальцев и задержалась так, будто пыталась запомнить само тепло кожи.

— Прости меня, если я не вернусь, — голос всё же дрогнул. — Я люблю тебя. Очень.

Эстер всё ещё смотрела на неё настороженно, поэтому пришлось вернуться. Паулин легла рядом, провела ладонью по волосам, тихо заговорила о чём-то совсем простом, пока девочка не перестала вслушиваться в её голос и не уснула. Только тогда она поднялась и подошла к шкафу. Жреческое одеяние нашлось сразу: светлая ткань, золотая отделка, знакомые знаки на груди и рукавах. Паулин задержала его в руках чуть дольше, чем собиралась, потом всё-таки переоделась и поправила ворот перед зеркалом.

Дверь открылась бесшумно. Готье вошёл без стука, задержался у порога и сразу посмотрел на неё внимательнее обычного.

— Я почувствовал, что с тобой что-то не так, — нахмурился он. — Что случилось?

Взгляд скользнул ниже, зацепился за жреческое одеяние и остановился. Лицо будто окаменело; следом в нём проступила такая ярость, что пальцы сами сжались в кулаки.

— Нет, Паулин. Даже не думай, — голос сорвался ниже, жёстче. — Ты никуда не пойдёшь!

Он подошёл быстрее, чем она ожидала, перехватил за плечи и прижал к стене, заставив ткань смяться под ладонями.

— Кретин, тише, — Паулин сразу перешла на злой шёпот и попыталась сбросить его руки. — Дети спят.

— Ты идиотка, решила всё-таки сдохнуть? — так же тихо прошипел он в ответ, наклоняясь ближе.

Тяжело выдохнув, она перестала вырываться и посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты меня не остановишь, Готье, — произнесла Паулин уже спокойнее, хотя в голосе всё ещё держалась жёсткость. — Всё, что ты можешь сделать, это пойти со мной. Вот и всё.

Хватка на плечах вдруг ослабла. Готье перехватил её руки, прижал к губам одну ладонь, потом вторую, будто сам не замечал, что делает. Поцелуи быстро поднялись к запястьям, затем выше; он уткнулся лицом ей в шею, дыхание сбилось.

— Я не могу это допустить, слышишь?.. Не могу, — пробормотал он, прижимаясь лбом к её виску. — Если ты умрёшь, всё это станет бессмысленным… всё, чем я занимался, всё, чего хотел. Мне не нужно ничего из того, что останется без тебя.

Тихий смешок всё-таки сорвался с её уст.