Книга СОЛИС, страница 40 – Паола Мендоса, Эбби Шер

— Всё в порядке, — говорит она мне. — Я очищу тебе лицо.

Не знаю, зачем она это делает. Это чертовски больно, но это также самое приятное, что кто-либо когда-либо делал для меня. Лилиана проводит салфеткой по другой моей щеке, затем по шее. Я слышу, как она что-то тихо напевает себе под нос, проводя мне рукой по подбородку, и ничего не могу с собой поделать — начинаю безобразно плакать, шмыгать носом и стонать.

— Прости, — хнычу я.

Она качает головой и продолжает очень осторожно вытирать мне тело.

— Всё в порядке, — шепчет она.

— Нет, не в порядке, — я чувствую колющую боль в правых рёбрах каждый раз, когда пытаюсь заговорить, но мне нужно сказать ей. — Не в порядке. Это не то, что я думала...

Вряд ли она меня понимает. Или понимает, но не верит мне. Всем известно, что я бывшая СД-шница. Как я могла не знать, что тут происходит на самом деле? Я же должна была знать; я просто сама закрывала на это глаза, будто выпила ослепляющий эликсир. Я поклялась защищать святость своего нового государства и была в ярости из-за того, что эти паразиты пробираются на нашу родину и отнимают у нас рабочие места. Я считала, что СД способны остановить засухи, войны и нелегалов, пробирающихся через нашу границу.

Слышу вечерний вой сирен. Снаружи ревёт объявление. Некоторые женщины уходят на ночную смену в шахту. Но Лилиана остаётся со мной.

— Мне просто... жаль, — повторяю я.

— Хорошо, — отвечает она.

Да и кого тут интересуют мои жалкие оправдания? Моё пробуждающееся осознание сейчас никого не спасёт — особенно в этой клетке, полной женщин, которых мучили гораздо дольше, чем меня. Мне нечего им предложить, и от этого я плачу ещё больше.

Лилиана продолжает что-то напевать. Когда её тряпка насквозь пропитывается засохшей кровью и грязью, она вытирает её об одежду, оставляя тёмные разводы на мешковине, которую мы все вынуждены тут носить. Затем она наклоняется ближе ко мне. Её дыхание обжигает мне глаза.

— Всё будет хорошо, — снова говорит она. — Я сделаю так, чтобы тебе стало лучше. А завтра, когда придёшь в медицинскую палатку, сделай кое-что для меня.

От самой мысли о возвращении туда я содрогаюсь, но мне никогда так не хотелось сделать что-то для кого-то, чем прямо здесь и сейчас.

— Да, конечно, — отвечаю я.

— Достань мне иголку с ниткой, — говорит Лилиана.

Она начинает изображать пантомимой то, что имеет в виду, положив одну руку плашмя, а другой двигая вверх-вниз, как будто шьёт.

— Иголку с ниткой? — переспрашиваю я. Она кивает. — Но как?

Лилиана улыбается. Морщинки вокруг её глаз становятся гуще и длиннее:

— Ты умная девочка, разберёшься. А потом мы подошьём тебя.

Я кладу голову Малакасу на колени. Он проводит пальцами мне по волосам. Каждая частичка тела кричит от усталости, но с ним боль почему-то проходит. Утром я была простым солдатом, который карабкался по стенам, ползал по туннелям и чуть не утонул. А вечером я — уже Кондор.

— Я знал, что ты поймёшь, — говорит Малакас.

Я зажмуриваю глаза, пытаясь удержать этот момент спокойствия. Я с тем, кто полностью понимает меня, и мне не нужно говорить ни слова. Наше молчание успокаивает. Нам не нужно притворяться друг перед другом. Мы всегда остаёмся самими собой. Смерть столько раз приходила за нами по пути в Калифорнию, но теперь между нами нет ничего, кроме правды.