Книга СОЛИС, страница 1 – Паола Мендоса, Эбби Шер

Посвящается каждому ребёнку, подростку и юноше, который вынужден поднимать из руин тот мир, который мы вам оставляем. Пусть эта книга поможет разжечь внутри вас огонь справедливости.

Матео Али, ты мой огонь и маяк, причина, по которой я сражаюсь.

— Паола

* * *

Посвящается Улле, Мэри и Берду. Каждый из вас научил меня настойчивости, доверию и шансу находить надежду в каждом дне.

— Эбби

Когда тирания — закон, революция — закономерность.

— Педро Альбизу Кампос

Автобус кренится и раскачивается. Можно ли вообще называть эту штуку автобусом? В нём нет сидений. Должно быть, кто-то вырвал их и закрасил окна чёрной краской. Всё тело в поту. Стоит густой кислый запах гнилых бананов и мочи. Даже не получается отмахнуться от жужжащих мух, потому что мы так тесно прижаты друг к другу — плечом к плечу, подбородком к глазному яблоку.

Мы.

Как будто я одна из них. Все мы прикованы друг к другу за шею этими шипастыми ошейниками, которые, вероятно, предназначались для собак. Я прижимаюсь лбом к мужской подмышке, но ничего не говорю. Кожа у мужчины скользкая, и, вероятно, тысячелетняя грязь и удобрения въелись в щетинистые пучки его подмышечных волос.

С другой стороны, кто я такая, чтобы судить? Я не смотрелась в зеркало с тех пор, как меня бросили в камеру предварительного заключения почти год назад, но знаю, что моё лицо, должно быть, отвратительно: челюсть распухла и болит, чтобы открываться полностью, левый глаз продолжает сочиться, а кожа головы — лоскутное одеяло из струпьев и проплешин. Волосы вырвали клочьями, когда меня схватили и дёрнули за шею, как автомат с конфетами — щупали, дёргали, тыкали.

По крайней мере, здесь, в автобусе, никто не даёт мне пощёчин, пытаясь сломать. Многие вообще смотрят мимо меня. Те, кто всё же смотрит на меня, с трудом сдерживают злобу — будто сверлят дыры в моём лице, пытаясь расколоть и увидеть, что внутри.

"Что уставились?! — хочется крикнуть мне. — Я худенькая белая девушка из Дезерт-Хиллз! Меня здесь быть не должно!" Но я здесь, с ними, еду неизвестно куда. Единственный белый человек, которого я вижу, — это толстый офицер Сил Депортации, который наблюдает за нами издали. Его сердитое лицо маячит в передней части автомобиля, и время от времени он велит всем заткнуться, хрустит костяшками пальцев или громко зевает. Иногда его веки опускаются, и я слышу, как он храпит и пукает.

В этот момент я также слышу, как все вокруг меня шепчутся на разных языках: на испанском, может быть, на креольском — не знаю. Для меня всё звучит как одинаковая тарабарщина. Да и вообще — о чём тут можно говорить? Делать нечего, деваться некуда. Я даже не отличаю день от ночи и от того, что у нас сейчас в эту секунду. Я не спала и не ела не знаю сколько времени и почти уверена, что каждый здесь хотя бы раз описался.

Иногда я пытаюсь убедить себя, что всё это сон, но тело слишком болит, чтобы в такое поверить. Мне удаётся протянуть руку и дотронуться до струпьев на затылке. Маленькие бугорки и складки кожи напоминают мне тех отвратительных садовых змей, которые раньше выползали на крыльцо нашего дома в Дезерт-Хиллз. Когда мы были маленькими, старший брат Ник любил гоняться за этими тварями, хватать их обеими руками и пихать мне в лицо. Я всегда выкрикивала все ругательства, какие только могла придумать, а Ник размахивал змеями в нескольких дюймах от моего носа, заставляя меня отбиваться от них. Одну он сжал так крепко, что, казалось, у неё вот-вот вылезут глаза. Я выхватила её у него из рук. Кожа змеи была горячей и скользкой. Я чувствовала, как прямо под кожей бурлит её кровь. Помню ощущение, будто прикоснулась к жизни и смерти одновременно.