Книга Волк в ее голове, страница 170 – Андрей Терехов

Временная петля минут в сорок. Временной ад. Не слишком длинный, не слишком короткий.

Можно ограбить почту в соседнем доме.

Можно выброситься из окна.

Можно переспать с Дианой.

Можно…

Че?

Я мотаю головой, пытаясь избавиться от навязчивого образа.

Можно ли переспать с Дианой? Да, наверное, — почему нет? — петля повторится, и Диана всё забудет.

Можно даже переспать с ней второй раз, если понравится.

Можно пробовать разные позы, разные места, разные…

В моей комнате грохочет окно, обрывая иллюзию, по ногам ударяет сквозняк. Верещит дверной звонок.

Ты в реальности. Никакой петли нет.

Ты в реальности, бестолочь!

Плохо сознавая, что и где происходит, я иду следом за Дианой. В открытом окне ревёт холодный ветер, хлопает страницами тетрадок, звенит лабораторной посудой, швыряет из угла в угол бумажки. Черные волосы-пёрышки Дианы дыбом встают на сквозняке, но она неподвижна, как изваяние. Она смотрит в зыбко-зеленоватую мглу неба, которое выгибается, тянется, скручивается за окном эктоплазмическими лентами северного сияния.

— Т-ты че? — спрашиваю я испуганно.

Диана забирается на подоконник — малиновая лямка лифчика сползает по плечу из-под футболки, — отгрызает фильтр у сигареты и сплёвывает в окно. Чиркает зажигалкой, затягивается, выдыхает дым носом.

— Можно я у тебя останусь?

— В смысле?

— Не хочу одной. — Огонёк сигареты замирает в сантиметре от губ Дианы, фигура её застывает. — Не хочу…

— Ну слезь только с окна, — растерянно отвечаю я и пожимаю плечами.

Звонок повторяется опять и уже не затыкается — орёт через короткие паузы, словно кто-то передаёт морзянку.

— Ты думаешь, наверное, про меня и Леонидаса?

— Ничё я не думаю. Слезь с окна, блин!

— Иногда действительно всё кажется таким серым, безвкусным, таким… — Она трёт лицо, затем поднимает на меня усталый взгляд. — Ты же в курсе, что у тебя гости?

— М-м… — только и нахожусь я. Голова готова взорваться от какофонии звуков и мыслей, но тут, к облегчению, звонок наконец замолкает.

Диана затягивается, не прекращая смотреть мне в глаза. Красный огонёк ползёт к её губам. Ползёт и ползёт в дикой, бесконечной, невозможной затяжке. Ещё немного, и окантуется огнём лицо, и вся Диана вспыхнет, затлеет, испепелится.

Не выдержав, я срываюсь с места — из комнаты, в прихожую. На меня летит приглушенный дверью речитатив:

— … ВЫХОДИТ ОСТРЫЙ М-МЕЧ, ЧТОБЫ ПЫ… ПОРАЖАТЬ ИМ НАРОДЫ. ОН П-ПРАВИТ ЖЕЛЕЗНЫМ СКИ-ПИПЕТРОМ И ТОПЧЕТ В ДАВИЛЬНЕ В-ВИНОГРАД, ГОТОВЯ ВИНО ЯРОСТИ И ГНЕВА БОГА ВСЕ… ВСЕ… ЕРЖИТЕЛЯ. НА ЕГО ПЛАЩЕ И БЕДРЕ ПИ-ПИСАНО ИМЯ:

АРТУР АРСЕНЬЕВ, ЦАРЬ ЦАРЕЙ И ГОСПОДЬ ГОСПОДСТВУЮЩИХ!

Бледно-зелёный свет северного сияния, которое ёжится за окном, над лесистыми холмами, процеживается через Диану — она нервно курит на подоконнике — и едва-едва отделяет Валентина от темноты. Даже не всего, а пятна между тенями: блестящий лоб; смятый воротник рубашки, который застегнули на последнюю пуговицу; пиджак, штаны. На полу перед Валентином поблёскивают бутылки «Боброфф» (этикетка синяя, буквы золотистые).

Валентин сидит на моем кресле: в ладони — пиво, в ногах — рюкзак. Я истуканом замер у стола и истерически щелкаю ручкой.

Никто не произносит ни слова.

В комнате так душно, так тихо, что мне отчаянно хочется вдохнуть полной грудью, вдохнуть и побежать — из квартиры, из дома, из города. Вместо этого я говорю — не Валентину, а вбок и вниз, в бутылки: