Книга Волк в ее голове, страница 171 – Андрей Терехов

— И че… там?

Понять, к какой теме относится мой вопрос невозможно в принципе, но Валентин взбалтывает пиво и заплетающимся языком выдаёт:

— Н-надо простить. Это же так по-хррстиански.

Озверелая Диана наносит удар за ударом по упавшему отцу Николаю. Её армейские ботинки покрываются кровью, лицо священника проминается, точно промокший картон.

Простить это?

Я бросаю взгляд на Диану: силуэт в проёме окна не двигается, и только огонёк сигареты подрагивает тревожно.

— Позвала соседа Машка. — Валентин считалочкой выбирает бутылку. — Раз рюмашка, два р-рюмашка. Палка, палка, огуречик… Вот и вышел человечек.

Он хватает крайнее пиво и радостно, будто подарок, расчпокивает.

— Сын мой?..

— Я… я пас.

— А я буду. — Диана нагибается, выхватывает бутылку дрожащими пальцами и утаскивает к себе на подоконник.

У меня возникает ощущение, что я схожу с ума. Сложно представить явление менее вероятное, чем эти двое, пьющие вместе, но нате, пожалуйста: Диана булькает, шепнув «Слава Сатане»; Валентин заглядывает в горлышко и делает смачный глоток.

— Вот ты, н-наверное, думаешь, — он поворачивается к Диане, — я тебя ненав-вижу?

Диана не отвечает: приложила бутылку к губам и смотрит на улицу под собой.

— Д-думаешь, ненавижу? — повторяет с напором Валентин.

Я поднимаю свободную руку, пытаясь жестом его успокоить. Диана едва поворачивает голову и роняет тихое: «Забей».

Валентин, конечно, не забивает. Он прижимает кулак к груди и продолжает:

— Моя мама п-повесилась. В детстве. Совсем-м, — взмах рукой, — в детстве. Депррессия или что-то такое. Говорят, это передаётся по наследству. Значит, я тоже повешусь? А папа её вещи отдал… нуждующую… нуждающымся.

Мои глаза расширяются. Конечно, Валентин рассказывал, что его родителей нет в живых, но без таких деталей.

— Забей! — громче повторяет Диана. Чистый, красивый её голос истончается и подрагивает.

— У т-тебя никог-го, у-у меня ника… кого. Ну б-была эта, теперь надо как-то пррстить.

Валентин качает головой и отпивает. Я нервно оглядываюсь, словно на стенах висят подсказки, как вести себя в таких ситуациях. Нет, только Валентин, стадо бутылок и девичий силуэт в оконном проёме.

— Погоди, — догадываюсь я и бросаю ручку на стол. — Погоди! Ты про Олесю?

Валентин шумно рыгает, и дрожжевое эхо растекается по комнате, ударяет в нос.

— Меня ещё кто-то б-бросил?

— Валь, блин!.. — Я с облегчением набираю воздух. — Дед как?

Он отклоняется назад и выпучивается на меня. Зеленоватое сияние с улицы выхватывает его осоловелые глаза, которые в этом свете до жути напоминают глаза отца Николая — зелёные, заплывшие, залитые кровью.

— Ем-му вызвали скорую. Ты знал? Это же так по-хирстиански. Навалять, вызвать скорую и у-убежать.

Валентин глотает из бутылки, а я судорожно ищу подходящее слово и подбираю, кажется, самое худшее:

— Он н-норм?

Валентин икает.

— Сказал, н-неважно.

У меня стягивает узлом кишки. Диана поворачивается к нам корпусом, и кончики её темных волос приподнимает сквозняк.

— Он очнулся? Он сказал че-то? — уточняю я. — Сказал, кто напал?

— Да что ж ты такой гу… глупый.

— Валь!..

— Не-важ-но.

— Почему?!

— Н-ну, иначе ты всю жизнь прожил к-как-то тупо, по каким-то тупым законам… м-морали. Это ведь… тупо. Вот он и живёт по релы… религии. А остальные не жили и не живут п-по релы… да что ж такое… по ре-ли-ги-и, и все, такие, «на… надо прощать».