Книга Волк в ее голове, страница 179 – Андрей Терехов

* * *

2 дня спустя

Я просыпаюсь. Глаза мои закрыты, остатки сна рассеиваются, будто утренний туман, и сознания касается тревожное гудение.

Телефон.

Звонит телефон.

Я разлепляю веки, и возникает размытый белый овал. Когда зрение фокусируется, он обретает болезненные черты Дианы. Сейчас утро? Ночь? День?

Серую хмарь комнаты обгладывает тусклый свет, за окном гудит мусоросборочная машина. Я отлежал до онемения руку, а тёплое бедро Дианы касается моих рёбер. Чёрная чёлка гильотиной покачивается надо мной. Черные глаза неприятно, шероховато напоминают образ из недавнего сна. Будто мы бежали… бежали по крышам домов, а они гремели и двигались под нами, как вагоны исполинского бетонного поезда.

— Твой папа звонит.

Чистый, холодный голос Дианы проникает в уши и смывает пелену сна. У неё ещё заплетается язык от уколов скорой, но ацетоном она уже не пахнет. Это радует.

Я с усилием отдираюсь от кресла — голова, плечи, спина — и сажусь. Трясу онемелой рукой. После бессонной ночи и бессонного дня, и новой бессонной ночи меня подташнивает. Будто из тела вынули кости, и на свет явился Человек-Полежать. Просто нельзя остаться нормальным после такого и не потерять ещё парочку нейронов.

Прощайте, серые клеточки, скатертью дорога.

Диана протягивает мобильный. Она напялила малиновые труселя — свои — и белую футболку — мою — с квадратной заплаткой и большеглазым гномом, которого зверски тошнит радугой. Мои рёбра всё отчётливее чувствуют тёплое бедро Дианы, и не к месту начинается утренний стояк. Я как можно крепче заворачиваюсь в одеяло и только после этого беру сотовый.

БАТОН

Я шумно выдыхаю носом. Безумно хочется, чтобы хоть сегодня батя вёл себя адекватно. Мне очень нужен взрослый и здравомыслящий человек, который скажет, мол, всё будет хорошо, и не станет читать лекции, нотации, нравоучения.

Я прочищаю горло и нажимаю на зелёную кнопку.

— Идущие на смерть приветствуют Цезаря.

— Да прекрати паясничать! — раздражённо отвечает батя, и его голос ножом режет по моим нервам, по разуму, оголённому пробуждением. — Я имел крайне неприятный разговор с твоим классным руководителем и немедленно возвращаюсь. Сколько можно?

Чуда не случилось.

Я прикрываю глаза и выдыхаю одно-единственное слово:

— Бле-еск.

Диана отодвигается и медленно, с кряхтением переваливается на соседнее кресло, сверкая пятой точкой и малиновыми труселями. Стояк не прекращается, батя вещает об учёбе, о гимназии, и моё внимание проваливается между двумя этими процессами, как между стульями. Что касается стояка, то на нем, в отличие от лекции, остановимся поподробнее.

НЕСКОЛЬКО МЫСЛЕЙ ОБ УТРЕННЕМ СТОЯКЕ

Представьте весло в паху — вы носите его каждый день, часов с пяти до восьми. Оно ничем не сшибается, его не уговоришь, не отменишь. Обычно это не несёт никаких проблем, кроме сложности с мочеиспусканием и передвижением (походите-ка с гантелей промеж ног). Ага, терпимо — если только вы не тусите с девушкой, которая официально не вызывает у вас вожделения.

В иной ситуации я бы подумал о чем-то неприятном — собачьи кишки или, не знаю, президент США, — и всё, что должно повиснуть, мигом бы повисло, но… но только не утром.

— … как твой дед хочешь? — продолжает занудствовать батя. — Чтобы из школы вышвырнули, а потом всю жизнь на никому не нужном заводе?