Книга Волк в ее голове, страница 191 – Андрей Терехов

— Да че вы хотите? Телефон звонит не по моей воле. Вынуть аккумулятор?

— Ты не стараешься или не можешь? — как робот повторяет Леонидас. Класс наполняется шёпотом, мобильник в рюкзаке наконец затыкается. — Тут не то что отлично, тут даже двойки нет.

Горло перехватывает от раздражения и бессилия. Мне представляются одинаковые бесцветные дни — в этой гимназии, с ЭТИМ Леонидасом, трахающим Диану; с этой дисграфией, коверкающей мои мозги. С батей, командировки которого вовек не закончатся, девицы которого не закончатся, мерзкие фотографии которого — он же опять их привезёт, опять! — не закончатся.

— Ты даже формулу написать не способен. — Леонидас стучит пальцем по доске, и мел осыпается с моих нечеловеческих, вывернутых букв.

Что-то тёмное застревает у меня в груди или горле, рвётся на волю и давит, душит, сводит с ума.

Вам никогда не хотелось, чтобы сейчас, сию секунду, за окном случился апокалипсис и превратил людей в полезные ископаемые?

— Вам какое дело, как я пишу, если ответ верный?

— Я твой классный руководитель. Я учитель. Я взрослый. Ещё доводы?

— Взрослая асцидия — это тупо мешок со ртом и анусом, — огрызаюсь я и утыкаю мел в доску. Тот переламывается, осыпается на пол. Огрызок выцарапывает «К», но толку ноль: на формуле уже не сосредоточишься, хоть закрывай глаз, хоть нет. Символы путаются, прыгают с места на место.

— Взрослость, Арсеньев, — не отвлекаться во время урока на телефон и подружек.

Буквы уходят в черно-белый расфокус, в солнечном сплетении что-то вскипает. Я хихикаю:

— «Подружек»?

— Взрослость — не одеваться как нацистский попугай. Взрослость — не щёлкать ручкой, когда просят.

— «Подружек»?!

К горлу подкатывает ответ, давит на связки.

— Взрослость — писать хотя бы по слогам, как в первом классе, — он наклоняется ко мне, — или в детском садике для дегенератов.

— ЗАТКНИСЬ НА ХЕР!

Олеся ойкает, класс заполняет глухая, ватная тишина, точно под подушкой.

— Мобыть, мне послышалось? — тихо спрашивает Коваль.

Громко и смачно шлёпается тряпка. На меня наваливается духота, обморочная слабость.

Я дёргаюсь, иду к нашей с Валентином парте, со второй попытки беру красную тетрадь, открываю рюкзак. Страницы тетради цепляются за края молнии, руки дрожат, не слушаются. Валентин тормошит верхнюю пуговицу своей рубашки, что-то спрашивает у меня. Леонидас замер у доски, все уставились на меня, и очень важно запихнуть вещи в рюкзак, не опростоволоситься перед остальными. Я с отчаянием вминаю листы внутрь.

— Ничего другого и не ждала, — холодно говорит Олеся. — С кем поведёшься…

— Рот свой поганый закрой? — обрывает её Валентин и с треском отдирает пуговицу от ворота.

Олеся пунцовеет, вжимает голову в плечи. Леонидас шагает к нам, поскальзывается на лужице воды и с грохотом валится под парту. Крики, шум. Коваль идёт к Валентину, Валентин вытаскивает изо рта жёлтый карандаш и что-то говорит ему, но я уже не слушаю — переступаю копошащегося Леонидаса и направляюсь к двери.

— Арсеньев, — голос Леонидаса дрожит от гнева, — ты осознаешь последствия?

Меня трясёт от волнения, от напряжения, от взглядов, которые лупят, будто пощёчины. Все силы уходят на то, чтобы скрыть, запрятать эту дрожь внутри себя и я молча открываю дверь.

Поворачиваюсь.

Олеся плачет. Коваль нависает над Валентином, а нелепый, зелёноволосый Валентин смотрит в парту — с болезненной улыбкой, будто до последнего хочет избежать ссор. Леонидас барахтается на мокром полу.