Книга Волк в ее голове, страница 217 – Андрей Терехов

Удивительно, но эта девушка и в расследовании, и в памяти людей невольно оказалась задвинута на периферию трагедии, будто, исчезнув из квартиры номер 4, Тамара исчезла из людских умов и сердец. А между тем она наверняка имела свои мечты, хотела любящую семью, любящую мать. Где она теперь? Кем стала и стала ли вообще?

Так или иначе, официальное следствие не смогло прийти к однозначному выводу ни о судьбе Тамары, ни о судьбе её родных. Впереди были бурные девяностые годы, дефолт, теракты, чеченская война. Гибель малоизвестной провинциальной семьи банально затерялась в череде последующих страшных событий. Свидетели и родственники были опрошены, экспертизы проведены, и дело Сомовых превратилось в обычный «глухарь», который гнил в архивах. Учитывая прошедшую четверть века, мы уже вряд ли когда-нибудь узнаем правду о случившемся, и история Сомовых остаётся тем пугающим вопросом, который безмолвно просит ответа.

Кто это сделал? Как? Почему?

Неизвестно».

Полный швах.

Пипец.

Ахтунг.

Ещё несколько секунд я рассматриваю черно-бело-красную обложку с дедом Дианы, затем переворачиваю том мордой вниз. Подумав, швыряю книгу на соседний стул и пью стылый чай.

Крохотное помещение до упора заливает жёлтый свет. За расписанными под хохлому столиками шепчутся пара бородатых дедов «кому за 30», и тихо играет лаунж. Пахнет сдобой. На доске разноцветным мелками — голубым и белым — изображены сорта чай и стоимость.

Не знаю, что удивительнее: чайная в Северо-Стрелецке или казнь?.. Стежкиных?

Я вздрагиваю от громогласного дребезга, с которым моя чашка опускается на блюдце, и, спохватившись, ищу трещины.

— Что за махач? — Меня накрывает тень, и я поднимаю взгляд на девушку-бариста лет двадцати. На лбу у неё синеет пятно чернил; чёрную форму украшает красная чашка-логотип. А ещё девушка так задорно улыбается, что невольно появляется вопрос, служебная ли это эмоция.

Я поворачиваю блюдце и виновато пожимаю плечами, потому что по хохломе растеклись черные, похожие на голое дерево, трещины.

— Сорян.

Девушка забирает блюдце, проводит по линиям большим пальцем.

— Огромный сорян, — повторяю я и роюсь в карманах на предмет денег. Их обнаруживается немногим более семисот рублей.

Бариста смотрит на меня, потом на томик Марины, что так и валяется мордочкой вниз.

— До того впечатлило, что посуду колотишь?

В голове багровым кошмаром повторяется гибель Стежкиных, и я невольно ёжусь.

— У меня так же было с одной книгой, — признается девушка. — Что-то там про осиное… осиную… не помню. Хотелось её сжечь.

— У вас бывает… пытаешься помочь, а выходит всё через одно место?

Бариста насмешливо вытягивает губы трубочкой и мычит.

— Мнуууу… отвечу тебе так. Он всем старается помочь. Он в слове «мать» и в слове «дочь», и в тихом лунном слове «ночь». Чтоб никого не огорчить, он всё старается смягчить.

— Э-э-э… че?

— Мягкий знак. — Девушка улыбается, и я невольно улыбаюсь в ответ, а потом с ознобом вспоминаю всю ту кошмарную действительность, которая меня окружает.

— Сорян, вы не следите за новостями? Священник… всё такое?..

— Попробуй «Яндекс». Говорят, помогает.

Я закатываю глаза и показываю свой телефон. Раздолбанный на хрен экран из последних сил изображает разряженную батарейку.