Книга Волк в ее голове, страница 27 – Андрей Терехов

Хорошо живёт на свете Винни-Пух!

У него четыре писи, он лопух.

Если пися оторвётся — не беда!

У него есть запасная! Да-да-да!

— Вероника Игоревна?

Ключи всё сильнее оттягивают руку и возмущённо дребезжат.

Положить их на пол? Бросить в карман малиновой куртки?

Какая-то немыслимо тупая ситуация.

Я нахожу запись «Классрук» в мобильном и жму «вызов».

— Абонент вне зоны доступа, — отвечает бодрый женский голос.

— Кто бы сомневался…

Ладно, попробуем Диану.

Отвечает ли на телефонные звонки человек, который молчит неделями?

Конечно.

Как два пальца об асфальт.

В динамике сотового щёлкает, и я невольно напрягаюсь в ожидании.

— Абонент вне зоны доступа, — повторяет вежливая женщина.

Ни матери, ни дочери. Ну и семейка.

Я подозрительно смотрю на экранчик, затем перехожу на свою страницу в «Почтампе» и прокручиваю список «Знакомцы». Раз, второй, третий. Четвёртый.

Дианы там нет.

Нет?

Я приглядываюсь внимательнее, и лицо заливает жаром.

То есть, Диана удалила меня из друзей?

Даже из таких, фиктивных, соцсетиальных, которые ничего не значат и ни к чему не обязывают?

Диана правда это сделала?

С минуту я ошалело разглядываю список, затем нахожу её страницу через общий поиск. Разворачиваю окно сообщений и строчу: «Кончай испарить! У меня клюшки твоей малы».

Ну, вообще с дисграфией печатать легче, чем писать, но порой и Т9 заходит в тупик. Я сосредотачиваюсь и расставляю правильные буквы.

«Кончай истерить! У меня ключи твоей мамы».

Я ещё раз проглядываю два коротких предложения и жму стрелочку (^).

«Вы не можете отправить сообщение этому пользователю, поскольку он ограничивает круг лиц, которые могут присылать ему сообщения».

— ХА-ХА-ХА.

Кажется, что меня ударили под дых. Я втягиваю носом воздух и с удивлением проглядываю текст ещё раз, словно там не автоматический ответ, а эпитафия над могилой.

— Да фиолетово. Фиолетово! Сами разбирайтесь со своими ключами!

Я машу телефоном и широким шагом иду прочь. От залива доносятся тихие гудки барж, и чайки роем срываются с проводов.

У танцующих берёз что-то заставляет меня оглянуться, и сквозь удушливый дым обиды проскальзывает неприятная мысль: дом Дианы состарился.

Будто человек.

Вы скажете, что семнадцать лет — это так, фигня, но за семнадцать я достаточно видел, как дряхлеют люди перед смертью. Мой дед, моя соседка. Моя первая классная руководительница. Они жили десятилетиями, почти не меняясь, словно бы застывая в невидимом янтаре, но потом возраст брал своё. Болезни в пару месяцев разъедали тела, одиночество — души. Слабели голоса, ржавели суставы, лица бледнели и туго обтягивали кости черепа. Всё дольше становились сны, всё реже — проблески сознания. Уходили силы — по песчинке, по капле, по волоску, пока пауза между ударами сердца не устремлялась к бесконечности.

Сейчас я смотрю на дом Дианы и с грустью понимаю, что он в конце этого тёмного пути. Ещё не в бездне, но уже соскользнул. Уже летит вниз.

Ветер поднимает занавески невидимой рукой и взбивает их мягкими рывками. Из приоткрытого окна тянет сигаретами и мокрой жестью. Эти запахи, это неспешное движение полупрозрачной ткани гипнотизируют, и я чувствую, как проваливаюсь из кабинета физики куда-то в себя — в безмыслие и безвременье собственного разума.