Книга 100 килограмм Любочки для Тракториста, страница 25 – Ольга Дашкова

Внутри нехорошо кольнуло.

— Что ты ей сказала?

— Правду, — Алена встала, одернула платье. — Что она не первая у тебя, что не последняя. Что не стоит придумывать лишнего из летнего приключения. Что ты получил, что хотел.

Подошел ближе, Алена не отступила, привыкла, что я сдерживаюсь. За семь лет привыкла.

— Ты приехала в мой дом. Своим ключом. Который я просил отдать год назад. И наговорила ей... что ты наговорила, тварь?

— Я сказала то, что есть, — ее голос стал тише, но не мягче. — Сережа, ты посмотри на себя. Она толстая, какая была такая и осталась и модные тряпки это не исправят, приехала с собачкой на красной машине показать всем какая она стала крутая. Ты, правда думаешь, что это серьезно?

— Не говори о ней так, — не грубо, но так, чтобы было понятно, взял ее за плечи.

— Сережа...

— Никогда. Больше. Так. Не. Делай., — каждое слово отдельно. — Что ты ей сказала конкретно?

Алена смотрела на меня снизу вверх. Что-то в ее глазах поменялось, но не раскаяние, это был расчет.

— Что ты пожалел ее. Что она влюбилась в то, чего нет. Что я вернусь, потому что ты меня любишь.

Опустил ее плечи и отошел к окну. За стеклом было поле, небо, июль. Все как обычно, только внутри было совсем необычно горячо, тесно, как бывает, когда понимаешь что-то важное слишком поздно.

— Ты сломала то, что я только строил, — сказал, не оборачиваясь. — Ты понимаешь это?

— Сережа, я...

— Когда ты сделала аборт и сказала мне об этом как о чем-то незначительном, я не ударил тебя, — голос у меня был ровный. — Хотя внутри было такое, что я не знаю, как сдержался. Я думал, что ничто больше не доведет меня до этой черты. Я простил тебя.

Обернулся.

— Но сейчас ты оскорбила человека, который мне дорог. И если ты еще раз скажешь про нее хоть слово — я не уверен, что сдержусь снова.

Алена молчала, потом лицо ее резко переломилось, как ломается что-то, державшееся на последнем усилии. Она опустилась на колени прямо там, посреди кухни и обняла мои ноги.

— Прости, — сказала она. — Сережа, прости. Я не должна была. Я просто... я хочу вернуться. Я хочу как раньше. Я люблю тебя.

Смотрел на свою бывшую жену и не чувствовал ничего. Ни злости, ни жалости, ни того старого тяжелого тепла, которое когда-то было и которое я так долго принимал за любовь.

— Встань, — сказал тихо. — Вставай, Алена. Это не поможет.

— Сережа...

— Встань!

Она встала, вытерла щеки, смотрела на меня с последним, отчаянным ожиданием.

— Уезжай. Оставь ключ на столе. И уезжай. И никогда больше не приходи сюда.

Я не ждал, пока она это сделает. Вышел, сел в трактор, поехал к дому бабушки Любы. Всю дорогу думал.

Не про Алену. Про то, что Люба проснулась утром одна, вышла на кухню и встретила там эту тварь, мою бывшую жену. И все то, что она с таким трудом начала отпускать: старые обиды, старый страх, старое «я недостаточно хороша» — навалилось на нее разом, чужими словами, в чужом доме.

Я должен был забрать тот ключ год назад. Должен был предупредить. Должен был сказать ей раньше — то, что собирался сказать сегодня с ромашками.

Вместо этого я привозил мед и чинил крышу, и думал, что она понимает. Что она видит. Что умная женщина читает между строк. Но умная женщина с давней раной, слышит сначала боль, а потом уже все остальное.