Книга 100 килограмм Любочки для Тракториста, страница 28 – Ольга Дашкова

— Абсолютно.

— Ты только что приехал на тракторе за моей машиной в поле.

— Другого транспорта не было.

— Ты весь в пыли.

— Это не отменяет вопроса.

Симон высунулся из открытой двери машины, посмотрел на происходящее и одобрительно тявкнул.

И тут меня накрыло, не слезами, другим. Смехом и слезами одновременно, как бывает, когда внутри что-то разжимается после долгого сжатия. Я смеялась и плакала, и это было одно и то же, и я не пыталась это остановить.

— Да!

— Что да?

— Да, выйду. За фермера. На тракторе. В поле.

Он встал, крепко, по-настоящему обхватил меня руками, так, что я почувствовала его сердце. Оно билось быстро. Он тоже нервничал. Это было неожиданно и невыносимо трогательно.

— Алена говорила неправду, — сказал тихо, уже в волосы. — Я стал другим. Жизнь научила и я не забыл.

— Я знаю, — сказала, и это была правда. — Просто испугалась, что снова поверю не тому.

— Не того испугалась.

— Ты что, мысли читаешь?

— Нет. Просто смотрю на тебя давно.

Мы стояли посреди поля. Июль, пшеница, синее небо и где-то там, на дороге, трактор с открытой дверью кабины. Сергей держал меня, я держала его, оба немного смешные, оба растрепанные, оба совершенно счастливые.

Виктория Андреевна, — подумала я, — гештальт закрыт. Можете выставлять счет.

— Симон нас видит, — заметила.

— Симон одобряет, — ответил Сергей. — Я слышал.

— Он тявкнул один раз.

— Одобрительно.

Засмеялась снова, уже без слез. Сергей смеялся тоже. Потом стало тихо. Хорошей тишиной, в которой не надо ничего говорить.

Лето никуда не торопилось.

Август пах яблоками и бабушкиными пирогами.

Я стояла перед зеркалом в белом сарафане с открытыми плечами, смотрела на себя и думала о том, что жизнь имеет странное чувство юмора.

Приехала закрывать гештальт — закрыла.

Правда, попутно въехала в трактор, столкнула человека в озеро, поплакала в поле и согласилась выйти замуж. Психолог Виктория Андреевна, наверное, сочтет это нестандартным, но эффективным терапевтическим маршрутом.

Бабуля вошла с венком из ромашек и остановилась в дверях. Посмотрела на меня, венок задрожал в руках.

— Бабуль, не плачь.

— Я не плачу, — сказала она, и слезы потекли по обеим щекам одновременно, опровергая тезис с разгромным счетом.

— Бабуля.

— Это от счастья, — уточнила она строго и пошла надевать мне венок.

Поправляла ромашки долго, тщательно, молча. Потом отошла, посмотрела и кивнула, с таким видом, словно все так и задумывала с самого начала. С того самого момента, как позвонила мне и сказала приехать.

Может, так и было, — подумала я. Может, она все знала.

Во дворе уже была суета. Соседи, деревенские, работники с фермы, человек сорок, не меньше. Столы накрыты прямо на улице, тетя Валя командовала расстановкой тарелок с видом организатора военной операции. Гармонист дядя Вася настраивал инструмент, издавая звуки, от которых Симон уходил за угол дома с оскорбленным видом.

Сергей стоял у крыльца в белой рубашке. Я увидела его через окно раньше, чем вышла и на секунду остановилась.

Вот так он и стоял всегда. Спокойно, прямо, без суеты. Смотрел и думал о чем-то своем. Потом почувствовал взгляд, повернулся к окну.

Увидел меня и улыбнулся, а у меня сжалось сердце. Так улыбаются, когда не думают, просто потому что не могут иначе.