Книга 100 килограмм Любочки для Тракториста, страница 9 – Ольга Дашкова

— Отпусти руку, — сказал Латышев.

Голос был тихий, именно поэтому и страшный. Федул обернулся, сразу выпустил запястье. Рефлекс, выработанный еще в школе.

— Серег, мы это... просто разговаривали.

— Я видел, как вы разговариваете. Уходите. Оба.

Второй уже уходил, Федул потоптался секунду, попытался изобразить достоинство и потрусил следом. Наступила тишина. Только Симон еще тихо, для порядка рычал. Латышев стоял передо мной. Все та же клетчатая рубашка, все те же не застегнута, смотрел на мое запястье.

— Больно?

— Нет.

— Это Гамов. Он безвредный в целом, но по пьяни соображение отключается.

— Я знаю, кто это, — сказала. — Мы учились вместе.

Он кивнул. Помолчал секунду.

— Хорошее место выбрала.

— Выбрала, — согласилась. — Ты тоже его, помнится, любил. Особенно пирс.

Он посмотрел на меня долго. Что-то понял.

— Любка...

— Любовь Матвеевна, — поправила автоматически.

Но голос почему-то вышел тише, чем я планировала.

Что вообще со мной происходит? Люба, какого хрена у тебя так часто бьется сердце рядом с человеком, который не воспринимал тебя в прошлом ни как?

Вопрос был задан, но ответа не преследовало.

Сердце билось слишком часто. Это было несправедливо и физиологически возмутительно.

Я стояла вся такая красивая в желтом сарафане с книгой про внутреннего ребенка под мышкой, такая нежная тургеневская девушка, и этот внутренний ребенок, судя по всему, был совершенно не готов к тому, что произошло только что.

Ни к Гамову, ни к Латышеву, ни к тому, что Латышев вообще здесь стоит и смотрит на меня воттак. Ему нельзя на менятак смотреть! Он на это не имеет никакого права.

— Запястье точно не болит? — повторил он.

— Я сказала: нет.

— Хорошо.

Он не уходил, стоял, смотрел на воду. Рубашка расстегнута, рукава закатаны, руки в карманах. Картина из тех, которые не нужно было мне видеть, потому что они откладываются в памяти без спроса.

Уйди, — мысленно попросила я. Уйди, пожалуйста, я хочу сидеть тут одна и делать вид, что меня все устраивает.

— Спасибо, — сказала вслух. Потому что вежливость, а это броня. — За Гамова. Но я справилась бы сама.

Латышев покосился на меня.

— Симон справился бы сам. Он вон чуть поводок не оборвал.

— Вот именно. Мы справились бы.

— Ага. Ты и четырехкилограммовая собака против двух мужиков.

— У меня высшее образование и словарный запас, — сказала любезно. — Этого обычно хватает.

Губы Латышева дрогнули в легкой улыбке.

— Все-таки не изменилась.

— Ты уже говорил это вчера.

— Вчера я имел в виду другое.

Я посмотрела на него внимательно. Он смотрел на меня так же прямо, без суеты, как смотрят люди, которые привыкли к открытому пространству и не нервничают от тишины. Это раздражало, я привыкла к людям, которые нервничают, такими проще управлять.

— Латышев, — сказала. — Ты сыграл в прекрасного принца. Засчитано. Можешь ехать обратно на своем тракторе покорять просторы Сосновки.

Он не уехал. Ни в переносном смысле, ни в каком другом смысле, даже не сдвинулся с места.

— Принца? — повторил он медленно, будто пробовал слово на вкус и оно ему не понравилось. — Это я, значит, принц?

— Бывший принц. Нынешний фермер. На синем тракторе. Понимаю, что образ требует доработки.

— А ты, значит, не нуждаешься ни в чьей помощи?

— Именно. Не нуждаюсь.